— Даже, если не так… Он красиво рассказывает… Спасибо…
— Нет, Матас, я не обманываю тебя!.. Это все так… Мы оба были арестованы… Он скоро придет… — страстно повторил Георгий.
Матас закрыла глаза. Не то она утомилась, не то обдумывала что-то.
Шли долгие печальные минуты. Решив, что она уснула, Георгий хотел отпустить ее руку. Но она неожиданно с силой удержала ее, села. Широко открытыми глазами пристально посмотрела она в окно на тропинку… потом откинулась на подушки… затихла…
Наконец пальцы медленно разжались… она перестала дышать… Георгий осторожно закрыл ее остановившиеся удивленные глаза…
Орци вывел обессилевшую Готу на воздух.
Наступила тишина, которую никто не смел нарушить. Георгий встал. Казалось, Матас спала. Только с уголка ее губ сбежала на шею тоненькая алая полоска. «Рубиновое ожерелье!» — мелькнула у Георгия горькая мысль, и он отвернулся.
С суровым лицом строго стоял Калой перед святостью вечной минуты. Гость знал: мужчины этого народа не плачут. Может быть, потому, что они слишком часто встречаются с горем?!
Немного погодя, Калой четко отдавал распоряжения брату и невестке.
Георгий вышел, по лесенке вдоль наружной стены поднялся на плоскую крышу башни, снял лопух. Прохладный ветер кинулся в его волосы. Георгий поглядел вокруг.
Горы, камни, шнурочек воды на дне ущелья. Черные полоски пахотной земли, в который раз готовые родить все, что им удастся!.. И ему напомнились слова, явившиеся к нему в ином месте, при иных обстоятельствах. Но сейчас казалось, что они могли родиться только здесь, у изголовья этого несчастья, у колыбели этого народа.
Он не заметил, как начал читать вслух, протяжно и грустно:
Георгий почувствовал, что сзади кто-то стоит. Он оглянулся. Калой и Орци, приняв стихи его за молитву, сложив по-мусульмански руки, молились.
Георгий попросил разрешения остаться на похоронах. Калой не возражал. Он отвел его к себе, заставил выпить стакан чаю.
В полдень Матас понесли хоронить. У ограды мулла, приехавший из соседнего аула, высказал сомнение: можно ли впустить на кладбище христианина. И Калой, как хозяин похорон, ответил:
— Земля Божья, люди Божьи. Наши отцы еще вчера были христианами. А это — гость. Он дал Матас последнюю радость! Он пойдет. Хороните!
После похорон Калой спросил Георгия, что тот собирается делать. И предложил погостить у них несколько дней. Но Георгий поблагодарил, отказался. Объяснил, что его ждут дела.
— Тогда месте пойдом, — сказал Калой и вышел, чтобы распорядиться и предупредить стариков, что он едет проводить гостя.
Георгий собрал свою сумку, сделал несколько последних заметок в тетради, пробежал прежние записи… Собранного материала было вполне достаточно, чтобы начать задуманную работу. Трагический итог того, что за многие годы видел и слышал он в народе.
Открыв новую тетрадь, он задумался, машинально поставил на первой странице «1907 год» и вывел заголовок будущей книги: «Край беспросветной нужды…»
Калой проводил нового друга до аула Лежг. Там он оставил ему коня до конца пути и поручил своему родственнику посадить его на Военно-Грузинской дороге в тифлисский дилижанс.
Расставаясь, они обнялись.
Георгий дал Калою свой адрес и на прощание сказал:
— Я никогда не забуду тебя, твой дом, твою семью. Я никогда не забуду сестру вашу Матас… Я буду писать это кровью… Кровью буду писать слова о вас! А ты… Береги себя — и бей! Бей их! А придет время, ты, я, другие — все вместе ударим! Придет время!..
Они расстались.
На обратном пути Калой много думал над словами этого человека.
Он вспомнил Илью, Виты, вспомнил юношу Мухтара, который беседовал с людьми в Галашках, и, грустно усмехнувшись, произнес:
— Если ученым ты опостылел, а нам, простым людям, нет житья от слуг твоих, не усидеть тебе, царь Никола, на стуле отца твоего!
Чем ближе к аулу подъезжал Калой, тем яснее доносилось пение мюридов на тризне и тоскливее становилось на душе.
