— Ура! Победа! — радостно закричал он, стоя на стременах с поднятым клинком. И в этот момент ощутил тупой удар в колено… Правая нога подломилась. Он упал в седло…
Калой увидел выстрелившего в Байсагурова немца. Тот с колена целился теперь в него. Конь Калоя сделал прыжок… Почти одновременно раздался выстрел… Пуля обожгла Калою ухо…
Немец вскочил, но лишь для того, чтобы упасть на свою скатившуюся в траву голову.
— Ты ранен! — крикнул Калой Байсагурову, который со странной сосредоточенностью вынул ногу из стремени и руками вложил ее обратно. — Выходи из боя!
Но ротмистр с искаженным злобой лицом поскакал прямо к сопротивлявшейся еще вражеской роте.
«…умирая — убивай!..» — проносилось в его воспаленной голове. На полном карьере конь его ворвался в гущу немецких солдат, и Байсагуров начал бешеную рубку. Он валил всех, кого мог нагнать и достать клинок. Калой не отставал.
Неприятель рассеялся. Всадники догоняли одиночек…
Вот шашка Солтагири повисла на темляке. Он зашатался и стал падать. Калой подхватил его и вынес с поля боя.
Подскакал весь окровавленный Бийсархо.
— Что с тобой? — закричал он командиру.
— Прими сотню! — ответил Байсагуров. Его положили на носилки.
— Убит Бек… Химчиев ранен… — словно издалека донесся до него голос Соси.
Санитарная двуколка карьером помчалась к лесу, откуда Солтагири, полон самых смелых надежд, только что кинулся в бой.
Калой скакал рядом.
У опушки уже стояли палатки. В беспорядке лежали раненые, которых тут же перевязывали санитары.
— Говур канти я![169] — снова блеснув глазами, крикнул раненый Байсагуров.
— Держись сам! Не подкачай! — ответили ему измазанные грязью и кровью, еще не остывшие от боя люди.
Байсагурова внесли в палатку. Седобородый фельдшер ловко наложил выше правого колена тугой жгут.
— Это сами должны были сделать, вашесокородие! — с досадой сказал он. — Ишь, как с лица сошли! Кровушки-то выхлестало!..
— Что там? — приподнявшись, спросил Байсагуров.
— Дум-дум[170]. Прямо в коленку… Отвоевались!.. Ну да не беда! Лишь бы жизнь!.. Доктур сейчас… Его не хватает… — Он вышел. Рядом с Байсагуровым присел на корточки Калой.
— Что он сказал? — спросил Калой командира.
— Сказал, все будет хорошо… — ответил тот.
Перед его глазами встал залитый солнцем владикавказский перрон, звон… Он на костылях сходит со ступенек вагона… Навстречу с ярким букетом роз бежит Вика… Он обнимает ее, забыв о костылях… А потом беспомощно прыгает на одной ноге, а она со слезами на глазах поднимает его палки.
Вспомнил далекий день их расставания и ее голос: «Я буду ждать тебя…» По лицу Байсагурова прошла судорога. Он резким движением заставил себя сесть. Достал из кармана бумажник.
— Слушай… — обратился он к Калою. — Все может случиться. Если я умру, это письмо перешлешь по адресу! Сам! Карточку отдашь моей матери… Деньги… От меня твоему сыну… Молчи, молчи… — Около палатки послышались голоса. — Скажи, чтоб не входили!..
Калой выглянул и передал просьбу Байсагурова. Всадники и офицеры переглянулись, отошли.
— Флягу!
Калой отстегнул с пояса командира флягу со спиртом. Байсагуров сделал несколько глотков.
— Трубку!
Калой набил ему трубку. Зажег. Байсагуров торопливо, жадно затянулся.
— Ну, и здорово мы их! Теперь наш полк — без сучка и задоринки!.. А все-таки поскакал за мной, а?! Я знал. Не такие, как ты, бросают друзей!.. И Бек поскакал… Если б я остался жить… ты стал бы моим побратимом?.. — Байсагуров закрыл глаза.
— Да, — от всего сердца ответил Калой.
— Спасибо… Покарауль там… Чтоб не входили… Хочу отдохнуть.
Калой вышел. Собравшиеся окружили его. Он пожал плечами.
— Приказал покараулить, чтоб никто не входил…
В палатке было тихо.
Через несколько минут прискакал Бийсархо. Узнав, что Байсагуров здесь, он кинулся к нему. Но у входа стоял Калой.
— Солтагири! Солтагири! — крикнул корнет. Никто не ответил. Тогда он сорвал палатку…
Солнце ударило в белое лицо Байсагурова. Вытянувшись, он лежал на бурке, закрыв глаза. Рядом валялся подкинжальный ножичек, перерезанный жгут с ноги, трубка, записка…
— Доктора! — крикнул Бийсархо.
Люди кинулись за доктором. Но старик уже сам бежал сюда… Он взял Байсагурова за руку. Поднял записку, прочитал: «Калекой не мог…» Старик встал, пожал плечами, задумался.
— Да… Понять это можно… Но оправдать — никак! Фанфаронство! — И торопливыми шагами побежал к другим палаткам, где его ждали.
Ингушский полк отличился. Ингушский полк не расформировали. Никто не говорил о том, чего ему и другим полкам стоил разгром «Железной дивизии». Не говорилось, что стало бы с полком, запоздай к нему на помощь все три бригады и артиллерия. Победа искупала все. Убитых всадников под пение муллы, звуки траурного марша и троекратные ружейные залпы закопали в братские могилы. Живых через одного поздравили с наградой. Сотню Байсагурова передали произведенному в штаб-ротмистры Бийсархо.
Даже Мерчуле, который в этот день едва передвигался за полком с тяжелой мигренью, был пожалован орденом.
