— Ну, Зуккура мы знаем, — сказал Пхарказ, — недавно еще многие из нас, как и он, почитали только своих богов. А некоторых мы и сейчас почитаем. Но ты только не обидься: в кого веруешь ты? Я заметил — ты не молился…
Хамбор помолчал, подумал и ответил, не глядя на Пхарказа:
— Я молился. Много молился. Я за пророка убивал и своей головы не щадил. Но нет пользы для вас в этом разговоре… Я знаю одно: из земли я вышел, земля меня кормила, как мать, она же станет мне последней постелью. И вот я вернулся к родной земле. «Здесь солнце исцеляет, здесь дождь — из масла». А кому молиться? Молиться можно кому угодно. Но кто услышит?
Наступило неловкое молчание. Больше никто не спрашивал его ни о чем.
— Калой, я был одним из тех, кто, сам не ведая обмана, вовлек в обман других, — сказал Хамбор. — Я звал твоего отца туда. И я повинен в том, что он погиб. Прости меня за это, если можешь. С таким грехом мне трудно умереть…
— Надо простить!
— Прости его! — раздались возгласы.
Калой оглядел всех и заговорил просто, душевно.
— Прощаю тебя, Хамбор. Я не вижу твоего греха! — Он дотронулся до плеча старика. — С прошлым ничего не поделать, — продолжал он, — но думаю, что я не так уж несчастлив, если Аллах хоть тебя послал в этот дом, чтобы освободить мою голову и сердце от вечных правильных и неправильных дум. Спасибо тебе за то, что другом был отцу, за то, что закрыл ему глаза… Я не знаю, кто есть у тебя и куда твой путь. Если ты одинок — вот твой дом. Я и брат — твои сыновья. Но если у тебя свой путь, мы поможем. Теперь ты не один. Ты знаешь: нет здесь в горах ни падишаха, ни князей, ни амбаров с золотом. Но есть вот эти люди, мужские руки и дружеские сердца. И этим мы готовы делиться с тобой!
— Правильно!
— Оставайся у нас.
— Мы сделаем тебя пришедшим братом![86] — зашумели мужчины рода Эги.
Хамбор долго молчал. Ему трудно было говорить. А потом ответил:
— Да не оставит вас благополучие! Слушаю вас и думаю: где и что еще хотели мы найти, уходя от такого народа? Мы были слепы! Спасибо! Но я вернулся уже не для жизни… а чтоб лечь там, где лежат отцы и братья. В этом доме я закончил все дела, которые обязан был сделать на земле. Спасибо за доброту.
После этих слов Хамбора люди стали расходиться. На ужин остались лишь самые близкие. Подали мясо, лепешки, чай.
Батази, узнав главное, что Турс и Доули погибли, что никакого богатства Калою не дождаться, решила, что больше ей нечего слушать, и принялась помогать Орци по хозяйству.
Во время ужина Зуккуру подавали отдельно. Он брезговал есть из одной посуды с мусульманами, потому что они руками совершали омовение тела..
После ужина Хамбор еще долго рассказывал печальные истории из переселения черкесов, которых топили в Черном море и морили заразой, о гибели чеченских партий, а в конце концов попросил дахчан-пандур и слабым голосом запел песню, которую люди сложили в чужом краю:
Эти слова тоски и боли мухаджиров дошли из чужой страны до братьев сквозь муки и смерть, сквозь строй пограничных солдат, под свистом пуль и заставили дрогнуть сердца.
Люди, которых жизнь приучила больше всего думать о сегодняшнем дне, о хлебе насущном, нелегко понимали суровую правду хамборовских слов.
Хасан-хаджи видел по глазам, какое смятение в их душах. Он знал, что от него ждут ответа. И, словно обращаясь к одному Калою, глядя в его удивленное лицо, он сказал:
— Аллах указал всем праведный путь в писании пророка. А мы не всегда идем по этому пути. Кто виноват? Вас турки встретили не так, как велит Аллах встречать мухаджиров… А здесь — брат убивает брата… Кто виноват?..
Ему никто не ответил.
Тогда Хамбор посмотрел на него злыми глазами и переспросил:
— Кто виноват? Не я! Здесь, — он ткнул палкой в пол, — за мою веру на меня слал солдат христианский царь. Там — за мою веру на меня слал солдат мусульманский царь! Если цари не знают, чей я, и боги не знают, чей я, — куда же девались мои молитвы? Кто виноват?
Не успел Хасан-хаджи ответить, как Зуккур, открыв щербатый рот, разразился скрипучим смехом.
