Орци подставил чашу, набрал крови и облил ею памятники и землю вокруг. Это было по древнему обычаю, не по-мусульмански. Но Хасан-хаджи не мешал. Он призвал правоверных на молитву и, став впереди, начал намаз за умерших.
Калой освежевал быка и разрубил тушу на равные шестьдесят три части. Орци с ребятами наготовили ореховые прутья и нанизали на них мясо. Поблагодарив людей за помощь и уважение и отдав каждому его долю жертвы, Калой отпустил людей.
У памятника остался он и Орци.
До вечера по дороге проехало несколько человек. Калой каждого оделял жертвенным мясом, принимал соболезнование.
Наконец последний луч солнца погас на свежих обелисках.
Надо было возвращаться домой. Калой поставил в ярмо быка, погрузил остатки мяса, завернутые в шкуру, чтобы раздать их в ауле семьям вдов и сирот, и тронулся в путь. Но парное ярмо перекосилось, повернуло быка поперек дороги. Горькая усмешка появилась на лице Калоя.
— Вот тебе и новая земля, богатство и почет… Турецкий шарф с золотыми нитями… — Но, увидев, что Орци смотрит на него с удивлением, он сказал: — Видно, на свете больше таких, которые нуждаются в нашей помощи. Ну что ж! Будем помогать.
Он скинул с себя бешмет и остался в нижней рубахе. Снял чувяки, засучил штаны и рукава и, всунув голову в ярмо, приказал Орци погонять быка. Стронув сани, они пошли — бык и человек — в одном ярме.
На спуске дорога утонула в лесу, в непросыхаемой грязи. Ноги увязали по колено. Жидкое месиво брызгало в глаза, сани проваливались, стали свинцовыми. Но они шли — бык умно, как человек, выбирая на обочине опору для ног, а человек яростно, как бык, напрягая жилы и треща в костях. Орци что было сил подпирал сани сзади.
Казалось, этому спуску и этой грязи не будет конца. Стало нечем дышать.
Впереди послышались голоса.
Люди догадались, что на одном быке не свезти парных саней, и вернулись с пути.
В полумраке они заметили, что сани движутся. И только когда сблизились, увидели страшное лицо Калоя. Они кинулись к нему.
— Ничего… Я сам… — прохрипел он, едва переводя дыхание. Но люди сняли с него ярмо, подхватили сани, сообща вытянули их до сухой дороги и поволокли домой.
— Калой! — сказал старший из них. — Силен ты. Но и тебе не всякое ярмо будет по плечу. Когда тяжело, надо о народе не забывать. Ты же наш. А мы — твои…
Дня через два-три после этого к Батази прибежал от Хасана-хаджи соседский мальчик и передал, что тот хочет поговорить с нею… Батази заволновалась, но виду не подала. Ей страшно не хотелось оставлять дочь одну. Пхарказ еще не возвратился из леса, но ждать его она не могла. Притащив из клети шерсть, она поручила Зору перебрать ее, а сама, пообещав сейчас же вернуться, соврала, что пойдет к соседке. Но Зору не поверила ей. Она увидела в окно, как мать, обойдя соседскую башню, стала быстро удаляться в другой конец аула. Уже несколько дней Зору продумывала, как ей поговорить с Калоем. Более удобного случая нельзя было ждать. Она вышла и через забор подозвала Орци.
— Брат дома? — спросила она негромко.
— Дома, — ответил мальчик. — Позвать?
— Скажи, чтоб он сейчас же пришел под большой орех, что у верхнего солнечного могильника.
Окольным путем она побежала в назначенное место. Было еще светло, ее могли увидеть. Но в молодости бывают такие желания, которые невозможно сдержать.
Калой ждал этой встречи.
Он тотчас пошел к могильникам.
Хасан-хаджи встретил Батази возгласом радости.
— Ну, женщина, Аллах, кажется, особо отметил тебя! — воскликнул он. — Наши молитвы дошли, наши чаяния сбываются!
— Ой, послушай… что ты говоришь? — растерялась Батази.
— А то, что вчера в Назрани была свадьба. Гойтемир женил Андарко. А дня через два и ты жди гостей!
Батази привстала, открыла рот, чтобы что-то сказать, но поперхнулась от волнения и села.
Хасан-хаджи наслаждался впечатлением, которое произвели его слова.
А Батази словно ума лишилась. У нее вдруг хлынули слезы, и она стала утирать их подолом. Потом начала смеяться, вскочила, чтобы бежать домой. Но Хасан-хаджи заговорил об очень важных вещах.
Он предложил обсудить, как встретить гостей. Ведь это будут необычные гости! Что следует делать хозяйке, девушке, Пхарказу; где и как рассадить гостей, как говорить с ними, чтобы не потерять достоинства и в то же время не произвести впечатления заносчивых людей. На что соглашаться, а на что и нет. Поговорили даже о том, чем и как угощать их, хотя этому женщину не стоило учить. Батази слушала Хасана-хаджи, как родного отца. «Только, — думала она, — как бы не перепутать всех премудростей!» И, словно угадав ее мысли, Хасан-хаджи сказал, что вероятнее всего он будет в числе сватов и сумеет, как свой человек, вовремя подсказать ей, что надо.
Батази до того расчувствовалась, что, прощаясь, обняла Хасана-хаджи — чужого мужчину, назвав его братом и отцом. Только подходя к своей башне, она перестала улыбаться, да и то потому, что не увидела в окне света. А стало уже темно.
