Оказалось прачечная, где работала тетя, находилась минут в пятнадцати ходьбы, по направлению к главной площади города. Как только тетя открыла двери, оттуда пахнуло сыростью, запахом хозяйственного мыла. Искать стиральную машину я не стала. Я пыталась подбодрить себя и не терять чувство юмора, иначе было бы сложно принять такую реальность. В огромном помещении стояло несколько чанов, больших котлов, вода в которых подогревалась разожженными дровами. Воду носили в ведрах, как я поняла. Все вручную. Дородная женщина уже бросала охапку белья в один из котлов, при этом ей надо было залезть на табурет, ножки которого качались под ее весом, того и гляди могли рухнуть. Из-за треска дров и влажности в воздухе, женщины громко перекрикивались. Если кому-то нужно было привлечь внимание, они могли постучать палкой по чану, чтобы не бежать в другой конец помещения. В принципе работа была налажена и каждая занималась своим делом. Я помогала тете Хильда загружать белье в котлы и таскала уже постиранное белье в большой корзине на улицу, где находилась площадка и канал с водой для полоскания. Там другие женщины полоскали белье. С непривычки работать мне было тяжело. Ныла спина. В коротких перерывах я старалась улечься под деревом на траву. Днем мы перекусили. Обед не очень отличался от завтрака. Но мне выдали кусок сыра. Потом я еще немного помогла и тетя отпустила меня домой. Я свалилась на кровать и моментально уснула.
Проснулась я оттого, что услышала как тетя Хильда вернулась с работы домой. Она сварила похлебку из овощей. Уставшая тетя пошла в постель, так как завтра снова с утра пораньше ей нужно вставать. Тетя Хильда сказала, что завтра будет день поспокойней и моя помощь ей не понадобится. У меня непроизвольно вырвался вздох облегчения. Я ушла в свою комнату. «Ну, ты опять побежишь к нему?» – зазвучал мой внутренний голос. «Вот еще! – ответила я сама себе, – не собираюсь… Наглый самец… Самоуверенный нахал!». Так я старалась уговорить себя не делать глупостей. Меня хватило на час, затем я тихонько проскользнула мимо тетиной комнаты и выскочила на улицу. В сумерках, через минут двадцать я уже стояла у того дома, не осмеливаясь войти…
Вдруг раздался женский раскатистый смех. Я отскочила к стене дома и вжалась в стену у уже знакомого мне куста жасмина. Дверь распахнулась и в тусклом освещении горящей свечи, которую менестрель поставил на пороге, я увидела пухленькую женщину. Не та ли, что подала ему корзинку с провизией после представления? Я всматривалась в два силуэта. Поэт хлопнул толстушку сзади, ниже спины по пышной юбке и зашептал что-то, что я не могла разобрать. Толстуха (кажется во мне заговорила ревность) обвила поэта руками вокруг шеи и прижалась к его губам. Я еще больше вжалась в стену и тут хрустнула ветка жасмина. Любовники, а поведение этой парочки не оставляло сомнений, прекратили целоваться.
– До встречи, моя сладкая булочка, – донесся голос менестреля.
Он снова шлепнул толстуху по попе.
– Да пойду, а то муженек меня, наверное, потерял, – ответила толстуха, – а то может уже дрыхнет, он же встает среди ночи, чтобы тесто замесить и с утра продавать свежую выпечку, хлеб да булочки.
– Ты моя горячая булочка, – сказал поэт, прильнув к ее огромной груди.
– Мой жеребец, – томно сказала жена булочника.
Толстуха хихикнула, поправила свои сиськи, так и норовящие выпрыгнуть из блузки, и, перейдя на другую стороны улицы, скрылась в темноте… Поэт шел по направлению ко мне. У меня перехватило дыхание.
– Выходи, что прячешься, – сказал он, – я знаю, что ты там, крошка.
– Я просто проходила мимо, – соврала я, выходя из тени.
– Конечно, конечно – ухмыльнулся он, – верю, прогуливаешься в такой час.
– Нечего ухмыляться! До встречи, моя сладкая булочка… – передразнила я, – иди, догоняй свой пончик, а то укатится!
– О, ты ревнуешь меня, крошка! – иронизировал он.
– Хватит называть меня крошка! – меня бесила эта его нахальная улыбочка, – конечно, по сравнению с твоей толстухой…
– Ммм, какие мы злые, – продолжал подшучивать он надо мной.
С этим словами этот наглец подошел ко мне совсем вплотную и прижался своим выпирающим бугром в штанах.
– Как ты меня возбуждаешь, – он нюхал мои волосы, крепко сжимая за талию.
– Я ли, – не могла я успокоиться, после увиденной сцены, – или она, женушка булочника?!
– Тихо, ну что ты орешь, крошка, – он прикрыл мне рот своим жарким поцелуем, затем резко отпустил.
Поэт развернулся и подошел к распахнутой двери дома, где мерцало пламя догорающей свечи. Остановившись в освещенном проеме, он обернулся, глядя на меня.
– Ну что ждешь, заходи, – пригласил он зайти в дом.
Я не решалась войти. Во мне боролись два чувства: желание и ревность.
– Заходи тебе говорю, – приказном тоном сказал он.
