- Одно слово! - сказал. - Я, как заведующий гражданской частью на Мурмане, полагаю за разумное вообще отрешиться от влияния петрозаводского Совжелдора. Отрешиться раз и навсегда! У нас в Мурманске работает филиал Совжелдора, и Каратыгин еще не сдавал своих полномочий...
- Неправда! - воскликнул Небольсин. - Каратыгина выкинули из Совжелдора, и снова никто его не переизбирал.
- Его выкинул Петрозаводск, - ответил Брамсон невозмутимо, - но для нас, для Главнамура, Каратыгин остается полномочным представителем Совжелдора, как уже однажды в эту гопкомпанию попавший...
Небольсин понял, что он, словно саламандра, попавшая в окружение огня, может сейчас кинуться только прямо в пламя.
- Я протестую! - выкрикнул и, хлопнув дверью, выбежал. За крыльцом Главнамура бушевал черный снег. Он забивал глаза, рот, уши. И вдруг разом утих, это не была метель: это был клубок снежного заряда, ветрами прокаченный вдоль залива от самого полярного океана.
Небо сразу прояснело, опять выступили чистые звезды. И во всю небесную ширь, от края и до края, от Новой Земли до Шпицбергена, казалось, чудовищный павлин развернул в бездонности неба свой роскошный хвост полярного сияния...
- Мерзавцы! - выругался Небольсин, вытер лицо от снега. Шатаясь под ветром, он направился на станцию - в буфет.
* * *
На полках - бутыли с ромом, с виски, с водкой, консервы. Затхлое архангельское пиво, завезенное еще с осени, шибало гнусностью из протекающей бочки. Кусками были нарезаны колбаса и розовая семга. Поперек прилавка лежал в дым пьяный французский матрос с "Адмирала Ооб", и торчали две подошвы с медными шурупами, сточенными от беготни по трапам. Буфетчик отодвинул союзника в сторону и водрузил перед Небольсиным стакан, захватанный пальцами пьяниц.
- Ливни, - сказал ему Небольсин. - Лей, не бойся.
В темном углу сидели двое военных. В кожаных комбинезонах, простроченных швами; на головах - замшевые шлемы. А на плечах погоны: один - юнкер, другой - капитан.
- Садись, молоток, с нами, - предложил старший.
За выпивкой познакомились: юнкера звали Постельниковым, а капитана Кузякиным.
- Он у меня дворянин, - показал Кузякин на юнкера. - Ну я-то сам из мужиков буду. Вылетал себя в капитаны!
- А что это вы так странно одеты? - пригляделся Небольсин.
- Так мы же пилоты. Гробы с заводной музыкой. Сегодня только с аппаратами выгрузились. Вот теперь коньяк нас заводит, чтобы дальше лететь. Только машины на лыжи переставим.
Летчики пили действительно здорово. Как-то отчаянно, словно приговоренные. И стукались лбами. Но пьянели мало. Лицо капитана Кузякина было запоминающимся: правая бровь выше левой, а вверх от переносья тянулась через лоб глубокая складка.
- Чего смотришь? - сказал Кузякин. - У меня карточка такая, верно... теперь не исправишь. Когда четыре года подряд будешь в пулемет щуриться, так и бутылка тебе целью покажется... расстрелять ее, да и только!
А здесь можно летать? - спросил Небольсин.
- Можно, - ответил юнкер. - Вон Нагурский еще в четырнадцатом до самой северной оконечности Новой Земли слетал.
Капитан Кузякин распахнул куртку, и в потемках вдруг засверкала его грудь, обвешанная орденами. Это был не человек, а иконостас, бог войны и гибели под облаками. Небольсин выразил ему свое восхищение.
- Наше дело не шпала с рельсой, - усмехнулся Кузякин. - Я ведь - ас, обо мне даже в Америке пишут. С уважением, как об адмирале Колчаке, который сейчас там американцев мины ставить обучает... Видать, сами-то не шибко умеют!
- Сколько же вы сбили немцев?
- Тринадцать. Только официально заверенных. А так и больше, конечно. Да не всякого докажешь.
- А вы? - обернулся Небольсин к Постельникову.
- Два, - ответил юнкер. - Но я злой... собью и больше!
- Это верно, - заметил Кузякин. - Он у меня злой плюгавец. Я вот с такими, как он, заслужил от немцев красный круг...
Небольсин очумело мотнул головой - не понял.
- Там, где мы летали, - пояснил Кузякин, - там немцы обводили циркулем по карте триста верст в округе и писали: "Из этих районов наши самолеты никогда не возвращаются..."
- Плесни мне, Коля, - сказал юнкер.
- Хоть залейся, Ваня, - ответил капитан, берясь за бутыль. Они оба очень нравились Небольсину - люди мужества и отваги: юнкер Ваня, капитан Коля, и оба - грозные русские асы (слово тогда еще новое, означало оно "туз", но уже страшное слово).
- Откуда же вы сейчас? - спросил Небольсин, стараясь не напиться, что было нелегко в соседстве с летчиками.
- Сейчас из Англии, - ответил Кузякин.
- Что там делали?
- Да мы с Ванюшкой учили англичан выходить из штопора.
- Выучили?
- Ничего-о... Пять в смятку, а шестой, словно котенок, на свои лапы выкрутился. Теперь дело пойдет. Англичане народ упрямый. Летать умеют.
Капитан Кузякин положил руку на плечо инженера.
- Ну-ка, - сказал, - поведай, что тут творится? Небольсин определил положение на Мурмане одним хлестким словом.
- А куда вам надо? - спросил потом.
- Думаем завтра лететь. На юг! Чего нам тут делать? Семьи у нас в России... Большевики там или белые - это уж потом разбираться станем. А сейчас - домой. Надоело!
