Вечером опять налетели вражеские аэропланы. А баржа уже приняла внутрь боезапас, и настроение у Вальронда было от этого паршивое. Как бы не загреметь! На берегу все разбежались по огородам, а на причале осталась телега, и лошаденка понуро фыркала в торбу. Четыре колеса телеги, залепленные грязью, навели мичмана на архимедовы размышления.
- Павлухин, - позвал он комиссара, посматривая то на колеса, то в небо, - знаешь, Павлухин, эти обода могут пригодиться. Что, если кобылу оставить в распоряжении частного капитала, а колеса нам реквизировать в пользу соцреволюции?..
Голь на выдумки хитра: калибр 37 мм укрепили на колесах, которые крутились теперь на тумбах, словно зенитки. Вальронд очень огорчился, узнав, что это не он первый придумал: ниже по Двине корабли флотилии уже давно стреляли по самолетам с тележных колес. Пора было отправляться вниз по реке, и перед отплытием мичман навестил Самокина: доложил, что сделано.
- А табаку нет, - сказал, почесавшись.
- Чего чешешься? - спросил Самокин.
- Да, кажется, уже того... завелись!
Самокин подарил ему пачку кременчугской махорки "Феникс".
- Тут о тебе, мичман, разговор был серьезный. Все офицеры флота ушли к англичанам. Ты остался с нами. И потому тебе решили простить, что ты кубаря под нос матросу сунул.
Вальронд с наслаждением курил трещавшую цигарку.
- А ты бы, Самокин, разве не сунул? Издеваются ведь надо мною... Что я, если был офицер, так из другого мяса сделан? Чешусь вот... У меня своих не было. Это - чужие! Братишкины! Как поймают, так на меня перекинут... Ну, как тут не сунуть?
Самокин даже не улыбнулся.
- Помнишь, - спросил, - тех офицеров, которые прибыли сюда в прошлый раз? Вот, многие уже... Как правило, их - в спину, свои же - в спину... Эх! - крепко выдохнул Самокин. - Ну что тут делать? Пришлось всех убрать с позиций на штабную работу.
- В спину? - спросил Вальронд, сразу осунувшись.
- Да. Некрасиво. Пришли они, построились вот тут на дворе. И я честно им объяснил, что удаление их с фронта не есть акт недоверия к ним Советской власти. Напротив, мы сберегаем им жизнь от самосуда со стороны своих же бойцов, которые не доверяют им, как бывшим офицерам царской армии...
Вальронд задрал ногу, ткнул окурок в подошву.
- И когда все это кончится, Самокин?
- Это уже кончается. Сейчас много царских офицеров служит советской армии, и вырастают в народных полководцев...
- Самокин, - сказал Вальронд, - неужели тебе так и не хочется меня ни о чем спросить?
- О чем? О чем мне тебя спрашивать?
- Ну вот... Сам знаешь: и с "Аскольда" тогда бежал, и при англичанах на Мурмане волынился... Почему молчишь? Ты - что? Больше других обо мне знаешь?
Самокин ответил:
- Что ты меня третий раз за язык тянешь?.. Бежал с "Аскольда", и правильно сделал, что бежал. Сдержать матросов нельзя было, и крейсер пришел на Мурман, почитай, с одним Ветлинским... Это был опытный демагог, а ты ведь, мичман, честный человек. И не стал бы языком вихляться. Потому-то тебе и сейчас доверяем. И больше вопросов к тебе у нас нету!
- Дай еще пачку махорки, - сказал Вальронд на прощание.
- Так я ж тебе дал.
- Это мне дал. А теперь Павлухину дай...
Не знал тогда Вальронд, что эта пачка махорки была последней, которую они скурили на пару. Вскоре партия отозвала Павлухина на другой фронт, и больше они никогда не увиделись...
...Шлепая плицами по воде, утлый пароходик (с гордым именем "Не тронь меня!") подхватил плавбатарею и потащил ее через плес.
- Стой! - заорал Вальронд, хватаясь за голову. - Как это мы забыли? Названия-то нет... Не могу воевать без названия!
Название тут же придумали и вывели его вдоль борта.
"Красная беднота" - так окрестили плавбатарею.
* * *
Английский монитор в 654 тонны, крытый листовою броней, под названием "Сесиль Родс", на 12 узлах резво шел против течения. Здоровенная пушка калибром в 190 мм - торчала с бака монитора, борта которого и без того были хорошо ощетинены "помпомами" и пулеметами.
Лейтенант Басалаго совершал на этом мониторе нечто вроде дипломатической прогулки. Дипломатической - потому, что пребывание его в Архангельске было сейчас нежелательно. Сам "президент" Северной области, старый Чайковский, был бы и ничего, но окружение его составляли люди агрессивного толка. Басалаго уже встречал их однажды, еще в Петрограде, когда ездил на связь по поручению покойного Ветлинского. И этот старик в пенсне, с нервными худыми руками, и этот угрюмый убийца в кожанке - все они теперь оказались в окружении Чайковского... Конечно, всем им противостоит сейчас кавторанг Чаплин со своей организацией офицерского подполья, но... "Чаплину будет трудно", - думал Басалаго.
