В ряду всех белогвардейских правительств правительство Северной области - самое анекдотичное. Документы иногда вызывают смех, как забавная клоунада... С чего начать наш рассказ?
* * *
Начнем с пакли, - это вопрос серьезный. Причем кудель и пакля в делах архангельских тесно переплетены с бородой самого "премьер-министра" Чайковского.
Старик был известен в России как народник; на самом же деле сектант-утопист, который бродил в эмиграции нагишом, словно Адам, и слизывал по уграм росу с цветков. Англичане, среди которых Чайковский прожил потом четверть века, приучили его к смокингу. В феврале 1917 года американцы вспомнили о "святоше", когда он, после долгих лет блуждания по заграничным городам и весям, вернулся на потрясенную родину. Князь Кропоткин считался другом Чайковского; но князь был умным человеком - за ним стояла слава ученого-географа с мировым именем.
Не то было с Чайковским! Прибыв в Петроград, Николай Васильевич встретил здесь свою старую, но весьма энергичную подругу Екатерину Брешко-Брешковскую; еще энергичнее выглядел молодой адъютант Керенского Давид Соскис; вот эта троица создала "Комитет гражданского воспитания". Воспитывали крепко, - через семнадцать газет сразу, и все, как одна, были погромные - противу большевиков. Корреспондентами были эсеры. Вот уж не думали американцы (люди тароватые), что бывший адамист, лизавший нектар с цветков, хапнет сразу двенадцать миллионов рублей из кассы американского Красного Креста. Даже Джон Стивенс, строитель Панамского канала, через руки которого пересыпалось немало миллионов, и тот говорил тогда в Петрограде:
- Это слишком! Нельзя давать ему власти...
Но вот он власть получил. Власть пока без денег. На что надеялся "премьер"? На паклю, главным образом. Дело в том, что на причалах Архангельска скопились громадные запасы льна, кудели, пеньки, смолы, пека, марганцевых руд, спичечной соломки, фанеры, конской щетины, поташа, льняного семени. И - пакли, черт ее подери! Ежели все это перепродать, будут немалые деньги. Но только было Чайковский взлелеял эту мечту, как явился Дедусенко и доложил, что паклю уже вывозят...
- Как вывозят?
- А вот так: в счет погашения российского долга...
Старика чуть удар не хватил! А военный губернатор Доноп подверг жесточайшей цензуре "Вестник верховного управления Северной области". За что? Конечно, со зла. Французам от пакли достались один клочки; только к самым остаткам великобританского грабежа поспели американцы (ребята бойкие).
И пошли международные обиды - из-за пакли.
- Конечно, - выразил свое неудовольствие американский посол Френсис, где нам тягаться с британцами? Они имеют вековой опыт в колониальных делах. А мы только вступаем на этот трудный путь... деловой торговли!
Чайковскому надо было теперь изыскивать иные доходы. Любезные французы предложили ему открыть в Архангельске свой банк, который выпускал бы свою же валюту. Англичане прислали проект финансовой реформы, больше похожий на удавку. Американцы не стали ломать себе головы над созданием проектов, а просто раздраконили оба предложения - и англичан и французов. Но победили, конечно же, англичане: в Архангельске открывалась эмиссионная касса, чтобы обменивать фунты на рубли, и таких рублей собирались отпечатать двести миллионов - под гарантию британского правительства.
- Слава богу, - крестился Чайковский, - деньги будут...
Все заседания "правительства" проходили в бывшем губернском присутствии. Чайковский сиживал в конце длинного стола, нерушимо стоявшего в глубине темного зала; на зеленом сукне таинственно посверкивало старинное петровское "зерцало", и сбоку его можно было прочесть изречение Петра Великого: "Всуе законы писать, когда их не хранить или играть ими, как в карты..." Это очень мудрые слова, но законами здесь играли, как в карты, законы "всуе писались" за этим столом. Эсеры выпускали отсюда декларации о свободе слова, печати, собраний. А генерал Пуль приводил в действие свой приказ, запрещавший "всякие собрания, митинги и прочие сборища, как на улицах, так и в частных квартирах". За этим вот столом в конце августа родились два указа: о призыве в белую армию пяти возрастов и о введении смертной казни...
Круг замкнулся! Дни текли - серые, как облака над морем. Здание присутствия украсилось полотнищами иностранных флагов, - длинные, они спускались с крыши четвертого этажа, почти касаясь земли. А над фронтоном гигантский аншлаг. "В борьбе обретешь ты право свое!" (девиз эсеров).
Вечерело. Старый "народник" клевал носом в своем кабинете. А кабинет такой мрачный и темный, что, сорвись с потолка зловещая летучая мышь, никто и не удивится: так положено в подземелье. Под окнами здания, под облетающей листвой, стоял голый и лысенький Ломоносов, отлитый из бронзы, и вдохновенно играл на классических цимбалах. Скорбящие зубами бабы, принимая его за святого, брали щепоть земли у подножия памятника и прикладывали ее к щеке. Говорят, что здорово помогало от зубной хвори!
А из канцелярии "премьера" - голоса секретарш-беженок:
