Правда, заходить в пивные офицеры теперь боялись: там сидели за кружками солдаты и спарывали погоны каждому. А отправка на гауптвахту встречалась истерией - весьма показательной:
- Господа! Прощайте, меня уводят на расстрел...
Князь Леонид Гагарин обходил архангельских букинистов:
- Нет ли у вас устава внутреннего и дисциплинарного?
- Что вы, молодой человек! Революция их давно уничтожила...
Нашли экземпляр как библиографическую редкость.
- Двадцать пять рублей, - загнул букинист.
- Велено купить, сколько бы ни стоило...
Отпечатали в типографии Архангельска - с ятями. Читали вслух, с выражением, как забытые вирши. Кое-как армию собрали.
Теперь ее ранжировали, одевали, вооружали - под наблюдением англичан. Первым делом вояки неслись в "Солдатский клуб", где дружно скупали все бутерброды и весь табак. Вечером приходили в клуб иностранцы: шалишь, лавки уже пусты - здесь побывали русские.
- Русские слишком нахальны, - говорили тогда. - Надо выделить для них отдельный стол... Ну их к черту!
Вмешался в это дело Союз христианской молодежи в Америке: он откупил большую посудную лавку, устроил в ней клуб для русских; в руки американских идеологов попали не только желудки, но и головы русских солдат - они их дурили в этой лавке как могли. Однако бутерброды здесь были куда как жирнее, нежели скромные английские сандвичи и засохшие пудинги. В благодарность за это Союз христианской молодежи выкачивал из русских лесов меха лисиц, белок и горностаев... О'кэй!
- А теперь, - объявил генерал Марушевский, - пора создать клуб георгиевских кавалеров. Именно отсюда, из "Георгиевского зала", перенесенного из Москвы в Архангельск, мы и станем черпать сливки доблестного русского офицерства... Кстати, господа, еще раз прошу вас всех: перестаньте танцевать!
Ох, сколько было танцев в Архангельске... Куда ни придешь - везде танцуют. И везде пьют. А напившись, калечат один другого кулаками, стульями, пулями и шашками. Винный угар носился в морозном воздухе... Офицеры по утрам жевали чай, корицу, всякую дрянь, чтобы не пахло. Стоит человек, лыка не вяжет, колеблется, но понюхай его - нет, ничего не пил, не пахнет...
Дело теперь прошлое - можно посочувствовать и Марушевскому: ему было трудненько. Казалось, что из Стокгольма генерал заехал прямо в царство мертвых душ - и очень боялся оказаться Чичиковым. Какие-то тени прошлого окружали его. Вот появился вдруг тихий, весь в черном, Терещенко, министр Временного правительства, и, никому ничего не сказав, скрылся незаметно. Приходил в губернское управление американский профессор Арчибальд Кулидж от военной промышленности Штатов - и, послушав, о чем говорит Чайковский и его окружение, вдруг серьезно заболел - с трудом доставили профессора на родину... "Впрочем, - размышлял Марушевский, - я здесь калиф на час: приедет генерал Миллер, и пусть он расхлебывает..."
Фронт застыл, уже подмороженный. "Пробки" интервентов, засунутые в горло реки и в колею дороги, сидели крепко, закрывая Архангельск от натиска большевиков. Колчак, свергнув власть Директории, рванулся через Урал... Он уже близок: сани с солдатами едут по горным отрогам; впереди Екатеринбург, Пермь, Вятка. Адмирал объявил себя верховным правителем, и все остальные правители (в том числе и архангельские) должны ему подчиняться.
- Это возмутительно! - ругался старый Чайковский. - Колчак поступил с Директорией так же, как этот хулиган второго ранга Чаплин-Томсон со мною в Архангельске... Признав заговорщика Колчака, я должен тогда признать и правоту заговорщика Чаплина?..
Это случилось, когда из Ливерпуля - на помощь армии Колчака - уже вышел ледокол "Соловей Будимирович"; ледокол явно опаздывал, и массивы арктических льдов вот-вот готовы были сомкнуться за Диксоном, закрывая пути в устья великих сибирских рек. Все в Архангельске были радостно возбуждены: крах большевизму ощущался близко, как никогда...
В один из этих дней к Марушевскому проник губернский комиссар (точнее - вице-губернатор) Архангельска, лидер партии народных социалистов Игнатьев.
- А знаете, генерал, - сказал он, - пока тут французы торгуют чулками и пудрой, практичные англичане покупают у нас Кольский полуостров с его богатствами и бухтами.
- Как? - подскочил Марушевский. - Весь Мурман?
- Весь.
- Это... грабеж.
- Но Чайковский продаст. Куделя с паклей до сих пор сидят у него в печенках, и он должен как-то компенсировать убытки.
- А кто купит? - спросил Марушевский.
- Покупатель вполне почтенный... сам Шеклтон!
И тут завихрило, закружило... началось.
Лютый мороз обрушился нежданно, как удар меча.
Вот и зима - стой, реки; стой, корабли; стой, солдат.
- Вперед, бойцы Шестой героической... вперед - по снегам!
* * *
