- Очевидно, это я... - сознался Небольсин, вытирая кровь с подбородка. - Но знали бы вы, генерал, до чего же гнусно устроен ныне российский мир! Союзники, спасибо им, что орехи еще на наших головах не колют... Терпеть далее невозможно!
Ермолаев был в кожаной куртке (под авиатора), с погонами генерала, а фуражка - бывшего министерства внутренних дел; в общем, одет был - с бору по сосенке. Заложив руки за спину, он покачался перед людьми на носках ярко начищенных кавалерийских сапог, отвороты которых были обтянуты серой замшей.
- А ты кто здесь такой? - заорал он вдруг на Небольсина.
- Вы мне не тыкайте... Я все-таки начальник дистанции, и еще не хватало, чтобы генерал-губернатор Мурмана разговаривал со мною, как с пьяным сцепщиком.
- Простите, - сказал Ермолаев, срывая с руки перчатку. - Мне вас еще не представили. А это... это ваши рабочие? - спросил уже совсем любезно, здороваясь.
- Да. У нас как раз обеденный перерыв.
- Ваш чин? - поинтересовался Ермолаев.
- Был коллежский советник... когда-то.
- Никто у вас прежнего чина и не отнимал. Я попрошу, господин Небольсин, зайти в управление... У меня к вам есть неотложный разговор. Касаемо дороги и прочего.
Вскинув руку к министерской фуражке, генерал-губернатор Мурмана удалился, скользя новенькими сапогами по осклизлым от талого снега половицам. Небольсин печально посмотрел на рабочих, растерзанных после драки с союзниками.
- Перекусили? - спросил. - Ну и все. Пора на станцию... На станции их ждала новость: Колчак вошел в Пермь!
* * *
- Видите, как все удачно складывается, - начал Ермолаев. - Не пройдет и недели, как мы будем в Котласе... Дорогой Аркадий Константинович, помимо приятного знакомства, позвольте сделать нашу встречу еще и деловой...
Под локтем Ермолаева лежала новенькая карта, и Небольсин рассматривал ее сетку поначалу равнодушно. Потом его зрение заострилось, и он вдруг в ужасе заметил, что Мурман закрашен под цвет британских колоний.
- Где издано? - спросил, вытягиваясь через стол.
- Ах вот что вас удивило! - догадался Ермолаев. - Так это же вполне естественно. Однако на этот раз мы будем умнее и не повторим ошибки с Аляской...
Отец Ионафан говорил, что финны закрашивают Мурман под свой фон, англичане тушуют тоже под свой - ярко-колониальный. Только сейчас Небольсин понял всем нутром, насколько ему дорог стал этот край, проклятый и мерзлый, где он столько раз бывал несчастлив и... "Нет, - подумал, - я был и счастлив здесь тоже!"
- Продаем? - спросил с вызовом, словно обращался к лавочнику.
- Не совсем так, - возразил Ермолаев. - Существуют некоторые неувязки. Я недавно заверил французского посла Нуланса, что мы согласны уступить им Мурман в аренду, уже почти договорились, - на девяносто девять лет. Но тут я узнаю, что майор Шеклтон начал столбить Мурман... тоже на девяносто девять лет.
- А что правительство? - похолодел Небольсин. - Я уж молчу о московском, не имею в виду Совнаркома Ленина... А - Чайковский?
- Чайковский отбывает в Париж, а вместо него прочат генерала Миллера. И он, конечно же, уступит англичанам. Да и что жалеть, Аркадий Константинович! Мы ведь люди свои, можем быть откровенны: здесь, на Мурмане, ничего нет - голое место. А табак, а сапоги, а горючее, а патроны будут нужны всегда. Шеклтон - романтик! Я читал его проект. Так, ерунда! Камешки там разные, водопады, пороги, рыбка... С этого не разбогатеешь.
- Жаль, - ответил Аркадий Константинович, - что мы с вами не романтики. И мы еще не знаем Мурмана - так же, как не знали до конца и Аляску, когда глупо пробарышничали ее американцам.
- То Аляска, - отмахнулся Ермолаев. - Но история с Аляской не должна повториться... Что англичане, что французы - один черт. Вот, господа, девяносто девять лет аренды и - баста! Потом убирайтесь прочь... Остальное наше. А сапоги-то, господин Небольсин, изношены! А табак-то скурен! А патрончик-то выстрелил! Этими сапогами, покуривая да постреливая, мы, глядишь, уже и до Москвы-матушки дотопали. А союзники пусть у водопадов себе прохлаждаются... Надо быть политичнее!
Небольсин почувствовал, как у него опустились руки. "Для чего работать?" Ермолаев вызвал его для дела. Но вот делать-то он как раз ничего и не хотел. "Для кого делать... для Шеклтона?" Впрочем, и никто на Мурмане не желал палец о палец ударить в пользу интервентов... Именно с этого и начал Ермолаев:
