На снегу остались два человека: дядя Вася и поляк.
- А вы? Особого приглашения ждете?
- Для армии твоей, - ответил дядя Вася, - староват уже буду: я вить с тышша восемьсот шестидеся...
И не досказал, увидев, что поручик поднимает револьвер. Щелк! Это не выстрел, это тикнул курок: ледяной мороз сковал в оружии даже оленье сало.
- Ну, а ты? - развернулся револьвер на поляка.
- А чего ты мне там показываешь? Что я, револьвера не видел?
Щелк! Опять нет выстрела, и тогда поручик спрятал оружие.
- Ничего, подохнете и так... Трогай! - велел он каюрам, и нарты понеслись вдаль - обратно на станцию Лоухи. Только... что это?
- Бежим, - заторопился дядя Вася. - Поднимем... милостыньку!
Уехавшие стали швырять с нарт свою одежду. Помогали оставшимся в тундре чем могли. Дядя Вася поднял и бушлат того матроса с эсминцев. А в кармане бушлата брякнули надеждою спички.
- Живем, - сказал дядя Вася, и заплакал, и засмеялся...
Прибывших на станцию взяли в обработку англичане. Каждого обмерили, сняли отпечатки пальцев, сфотографировали. Была вкусная еда, была жаркая печка, были теплые шинели без вшей и спирт. Не было только одного Советской власти, против которой их сегодня разом повернули. А тундровая ведьма Лоухи - со сказочными белыми волосами - с визгом неслась над крышей барака, а синий спирт в термометре на станции показывал уже двадцать девять ниже нуля. А к вечеру, говорят, Лоухи еще добавит мороза... "Как-то там те двое?"
Две тени скользили по тундре в темени ночи.
- Каждый умирает, как ему нравится, - хрипел поляк.
Дядя Вася повернул к нему свое черное лицо:
- И живет каждый... как ему по душе. Рази не так?
- Топай, топай, черт старый. Ты мне нравишься!
* * *
Полковник Сыромятев скинул с койки ноги в американских фетровых ботах, сказал:
- Кто там? Дерните на себя посильнее...
Дернули посильнее, и, весь в клубе морозного пара, разматывая хрустящий, заледеневший башлык, ввалился поручик:
- Добрый вечер, господин полковник!
- А-а, это вы, Маклаков... прошу! - И снова лег, упираясь ботами в спинку походной кровати. - Откуда вы? - спросил потом.
- Мурманск выслал два вагона... О-о, печка! - обрадовался поручик Маклаков, грея руки. - Один вагон я разгрузил на станции Лоухи, малость припугнул людишек, и англичане их уже прибрали. А второй велено пригнать к фронту и... отпустить.
- Лихо стали мы жить, поручик! - сказал Сыромятев.
- Лихо, господин полковник. Так лихо, что в кемском клубе офицеры устроили вечер танцев, пригласили местных дам и барышень. Но печки были слишком натоплены, и было жарко... Господа офицеры сняли штаны и танцевали в одних кальсонах... Конечно, лихо!
Рука Сыромятева опустилась, словно рухнув. Под койкой он нащупал бутыль, выдернул из нее зубами пробку.
- Поручик, - сказал, тянув через плечо, - а ведь это уже распад. Все так начинается: сначала неуважение к женщине, потом насилие над нею, потом... Что потом? - Приникнув к горлышку, он пил теплую самогонку, и серый кадык, заросший жирком, дергался над воротником мундира. - Хотите? предложил Сыромятев.
- Благодарю, - согласился поручик и, отпив, спросил: - Так как же, господин полковник, с этим вторым вагоном?
- А вы заглядывали в него, поручик?
- Он запломбирован еще мурманской контрразведкой.
- Так что вы меня спрашиваете, поручик? В лесу звон стоит от мороза, а вагон... Какой хоть вагон?
- Теплушка.
- Откройте. Там уже - звонкие и ломкие. Как сосульки.
- Но русский человек вынослив, господин полковник.
- Это правда. Наше счастье или... несчастье? Черт его там разберет! Но с некоторых пор я перестал гордиться тем, что я русский офицер. Выпустите людей из вагона, распалите костры. Пусть оживут... если, конечно, они еще живы. А утром отправим по шпалам - через фронт... прямо на Спиридонова!
Яркое пламя вспыхнуло в ночи, и красные отсветы блуждали по стенам барака. Темные лохматые тени плясали возле костров, и было в этой картине что-то жуткое - непередаваемое.
Ермолаев среди ночи вызвал Сыромятева на прямой провод.
- Вагон прибыл? - спросил генерал-губернатор.
- Так точно.
- Отправьте завтра к большевикам только женщин...
- Увы, господин генерал-губернатор, женщины не вынесли тяжести этого пути. Во всяком случае, - и Сыромятев выглянул в окно, где светилось пламя костров, - я, - сказал он, - не вижу ни одной женщины... Что прикажете далее?
- Но мужчин нельзя отпускать к большевикам безнаказанно, - приказал из Мурманска Ермолаев. - Мы очень снисходительны. Вы придумайте, пожалуйста, что-нибудь сами. Очень энергичное! И не жалейте: это очень плохие люди, канительщики и саботажники.
- Постараюсь исполнить, - ответил Сыромятев. Накинув бекешу, он спустился во двор. Скрипя по снегу, жесткому, словно сахарный песок, подошел к одному костру.
- Ты за что? - спросил наугад.
- Паспорт потерял...
- Аты?
- Украли.
- Что украли?
- Вестимо, что воруют, - паспорта!
- Ну, а ты?
- Да жена куда-то сунула. А тут повестка пришла, чтобы мобилизоваться. Искали-искали, все перерыли - не нашли...
- Паспорт? - спросил Сыромятев четвертого.
- Ага, он самый. Ну вот ко мне и прицепились{26}...
