Вечером, осатанев от бестолковщины, он отправляется катером на «Глорию», в свою каюту. Наконец-то наступает тишина, сдавленная броней. Тихо и тепло. Покачивает. Можно переодеться в домашний джемпер, стянуть узкие джимми. Ужин в кают-компании, тосты за короля и королеву, потом уютное сидение возле электрокамина, где колышутся розовые ленты из бумаги, как настоящее пламя. И пусть звучат над палубой шотландские волынки, и чтобы бокал с темным пивом приятно оттаивал в руке, лениво ее держащей…
«Это жизнь?»
Кто-то обнял его сзади за плечи – Уилки.
– Новость, – сказал. – Большевики догадались наконец.
– О чем ты, Уилки?
– Они стали брать в Красную Армию кадровых царских офицеров. Это очень разумное решение Ленина: ведь Россия имела отличные штабные кадры и массу боевых офицеров, которые сидят без дела.
– И в эту Красную Армию они идут? – спросил Вальронд.
– Охотно… Что скажешь, Юджин?
«Я бы тоже – охотно… Что ты скажешь, Уилки?»
Но мичман только подумал так, а сказал-то совсем другое:
– Как-то, знаешь, не верится, чтобы большевики решились…
И многое потом обдумывал в одиночку.
Неожиданно заявился печник дядя Вася, которого считали на дороге уже безвестно пропавшим.
– Где тебя носило, дядя Вася?
Печник задрал пальцами верхнюю губу:
– Во! Кусать нечем стало…
– Закрой дверь, – велел Небольсин и спросил: – Чека?
– Не велено сказывать, Аркадий Константинович. Расписку дал, что претензий не имею… А только моя претензия при мне: я этого палача Хасмадуллина живьем из Мурманска не выпущу.
– За что тебя так? – спросил Небольсин.
– А за что всех? – ответил печник. – Вестимо, за правду. Ныне правда по краешку стола ходить стала… крошками кормится!
– Ты… большевик? Мне можешь сказать.
Дядя Вася перекрестился, за неимением иконы, на график движения поездов.
– Я так скажу вам, Аркадий Константинович: были у меня зубы – не был большевиком, выбили мне зубы в «тридцатке» – стану большевиком. Назло Эллену и Хасмадуллину – стану, вот видит бог! Мне бы только из этого Засранска выбраться, я… я…
Старый печник заплакал. Небольсин выдернул из кармана фляжку с коньяком, протянул ее печнику:
– Сколько душа примет… пей, рязанский. С горя иногда помогает. И прошу, не болтай о своих обидах. А то и ватки не прожуешь… Там, на сорок пятом разъезде, пьяные солдаты все печки разворотили… Поедешь чинить?
– Поеду, – сказал старик. – Хотя и зло на всех берет, а все так думаю, печка не виновата. Опять же людям без печки, особливо в этом поганом месте, никак не прожить. Исправлю!..
В середине дня пришел порожняк. Машинист Песошников загнал состав в тупик и заглянул к Небольсину в контору. Поздоровавшись, сунул инженеру записочку:
– С юга вам кланяться велели. – И вышел.
Знакомый почерк Пети Ронека: «К тебе придет человек. С просьбой – очень важной. Доверься ему. Твой П. Р.». Время становилось опасным, и Небольсин тут же порвал записку. Однако никакой человек к нему не пришел. День, два… Небольсин терпеливо ждал.
Наконец явился Тим Харченко собственной персоной. Оглядел обстановку вагона и заговорил:
– Это как понимать? Честная женщина рабоче-крестьянского происхождения. Носки стирала, опять же и… Другое она тоже для вас делала! Некрасиво получается. Могу кликнуть – она под самым вашим колесом сидит. Убивается. Плачет.
– Чего вы от меня хотите? – спросил Небольсин, сразу поняв, что тут делом Пети Ронека и не пахнет.
– Как – что? С икрой баба-то… Икра-то ваша небось?
– Дуняшка! – крикнул Небольсин, позвав девку в вагон. – Что ты скажешь, Дуняшка?
– Не Дуняшка она вам, – набычился Харченко, – а Евдокия Григорьевна… Вы эти барские замашки оставьте!
– Хорошо, Евдокия Григорьевна, слово за вами.
Дуняшка ответила:
– Как скажут Тимофей Архипыцы. Они – благородство показывают, офицеры будут… как же!
Небольсин, закипая гневом, повернулся к Харченко:
– Господин благородный офицер, конкретнее…
– Конхретно: икра ваша тоже денег стоит. Мы не какие-нибудь, чтобы нас обманывали, мы люди сознательные!
Небольсин был мужчиною опытным.
– Уважаемый, – заговорил он, – я знать не знаю, кто вы такой. Чего вы сюда затесались?
Харченко приосанился:
– Как это вы меня не знаете? Да таких, как я, всего трое на весь Мурман! А вы народных вождей не признаете? Да со мною сам адмирал Кэмпен вчера за ручку здоровкался…
– Вот и пусть он с тобой здоровается… А чего ты ко мне-то вперся? Поздороваться хочешь? Катись отсюда поскорее!
– Евдокия Григорьевна, – закричал Харченко, – пошто молчите?! Скажите, как он вас использовал. Сейчас свидетелей с улицы скликать станем!
Небольсин с ненавистью, какой даже не ожидал в себе, разглядывал сейчас толстые колени Дуняшки.
– Вон! – заорал неожиданно и, выхватив бумажник, швырнул его перед собой: – Держите… Вы этого добиваетесь? Николаевскими?
– Евдокия Григорьевна, – велел Харченко, бестрепетный. – Это аванс… подберите. – И повернулся к Небольсину, угрожая: – Вы эти барские замашки оставьте, по-хорошему вам говорю. Ежели вам контрразведка не помеха, так я могу и в Чека нажалитъся…
Небольсина замутило:
– Иди, сволочь! Иди, пока я тебя не размолол тут!
