Чета выкатилась, забрав бумажник. Но Харченко, баламутя тишину, еще долго распинался под окнами вагона, собирая народ.
– Эсплутатор! Для вас революция – чхи! Не выйдет… Это вам, граждане, не шльнды-брынды…
Небольсин не выдержал – взял браунинг и вышел в тамбур:
– Если не уйдешь – прихлопну… Дуняшка! Уведи своего кобеля подальше, чтобы я морды его поганой не видел…
Тут Харченко треснул Дуняшку кулаком по голове, и она, согнувшись, отбежала, как собака от хозяина. Но не ушла совсем.
– Иди, задрыга! – прошипел Харченко. – Только бы до Колы тебя живой довезти. А дома-то уж мы поговорим…
Небольсин с трудом заснул в этот день. А проснулся от присутствия в вагоне постороннего человека. Купе освещалось гаснущей спичкой, которую держали темные короткие пальцы с ногтями тупыми, как отвертки.
– Кто здесь? – спросил Небольсин, холодея.
– Это я. – И Комлев дунул на спичку: стало опять темно. Чекист присел возле инженера, сказал:
– Вам ведь товарищ Ронек писал, что я должен прийти.
Небольсин стремительно оделся, зажег свечку.
– Задерните окно, чтобы нас вместе не видели, – посоветовал Комлев. – Мне-то уж все равно погибать, но вам ни к чему…
Они помолчали, тяжело и безысходно.
Небольсин признался.
– Вот уж никогда не думал, что увижу именно вас.
– По чести говоря, – прогудел в ответ Комлев, – я тоже не думал, что это будете вы. Но рабочие отзываются о вас хорошо, и я пришел.
– Какие рабочие? – спросил его Небольсин, весь настороже.
– Ну хотя бы… Песошников!
Песошников был человек серьезный, и Небольсин отчасти успокоился.
Совсем неожиданно прозвучали слова Комлева:
– У вас горе. Я слышал: невеста – говорят, красивая женщина – потопла… Немцы – народ подлый. Я вот ездил за Цып-Наволок на выметку. К прибою океана ездил. И видел: там детишек и баб к берегу до сих пор подкидывает. Я вам сочувствую. Люди, чай!
Это было сказано искренне, без натуги, и сразу расположило Небольсина к ночному гостю. Небольсин решил быть честным. И честно заговорил обо всем, что он думает. Англичане? Да, лично он против интервенции…
– Но почему я, русский, – говорил Небольсин, – должен быть унижен и осрамлен этим позорным Брестским миром? Почему я, русский, теперь с англичанами? Да хотя бы потому, что они продолжают войну с немцами… Россия на Голгофе! – закончил Небольсин в раздражении. – И вершина Голгофы – мир, подписанный в Бресте.
Комлев в потемках нащупал колено инженера, похлопал.
– Вот, – сказал, – когда мой отряд под Питером дрался, чтобы немца остановить, случилось нам идти на штурм Под деревней Яхново. Может, знаете такую?
– Нет. Не знаю.
– И не советую знать ее. Там колония для сумасшедших. Упаси вас бог знать… Стенки в доме – во такие, из камня. На окнах – решетки, как и положено. И… никак не взять!
– Чего не взять?
– Да бедлам-то этот. В нем же германцы засели. Помогли нам тогда сами психи. Просветлело у них на тот случай или как иначе – того не знаю. Но всех немцев-пулеметчиков они сами связали… Спасибо психам – взяли мы Яхново!
– Это вы к чему мне рассказываете?
– А вот к чему. Привелось мне там после боя разговор иметь с одним старичком. Сам он по себе профессор. Но не тот, который лечит, а тот, которого лечат. Однако большого ума человек. Не то чтобы псих, а так – малость закочевряжился. Его жена, язва, затюкала. Но беседовать с ним – одно удовольствие. Так вот, – заключил Комлев, вертя цигарку, – он то же говорил – ну почти как и вы. Но он-то ведь… Недаром его за решеткой держат?
От такого неожиданного поворота в разговоре Небольсин расхохотался. С хитрецой посмеивался про себя и «папаша» Комлев. И они еще долго беседовали в потемках, притираясь один к другому.
– Россия, – говорил Комлев, – да разве есть такая сила, чтобы совладать с нею? Ну да, не спорю, временно уступили немцам. Так это же – не на веки вечные. Вернем обратно. Еще прибавим!
Потом Комлев объяснил ему цель своего прихода: надо бы спасти кое-кого из Мурманска – тех, на кого Эллен зубы точит.
– А сколько их наберется у вас? – спросил Небольсин.
– Примерно с вагон.
– Вагон не иголка. Подвижной состав весь на учете.
– Учет ведете вы?
– Контора. А в конторе меня не любят. И гадят мне.
– Чего же так?
– Да потому, что контора есть контора. Какая же контора терпит живого человека? Бумага – это дело, это удобно.
– Верно, чиновники – они такие… Так как же? А?
– Ничего не выищет, – сказал Небольсин. – За мной тоже следят. Я уверен. И мне даром ничего не спустят… Ваш отряд проверяет составы?
– Проверяем. Те, что с юга на север.
– Вот! А поручик Эллен и его шайка проверяют все составы. Как туда, так и обратно. Мы здесь все полетим вверх тормашками, если вагона хватятся. Будут проверять еще тщательней!
– Оно так, – вздыхал Комлев. – Но – люди… Надо!
Небольсин догадывался, что Комлев имел в виду спасти людей, сочувствующих большевистской партии. Но он не говорил, что это большевики.
– Люди, – убеждал он. – Это ж люди, русские.
Деликатность Комлева тронула Небольсина, и он решился:
– Так: давайте ваших людей и больше не появляйтесь здесь. Все остальное я беру на себя… Вагон дам!
