Он проводил Комлева до дверей тамбура, они пожали друг другу руки.
– Партия наша, – сказал Комлев, – этого не забудет.
– Рассчитаемся! – засмеялся Небольсин. – На том свете. Угольками… Кипящей смолой… И головешками с искрами…
Все что было дальше, – риск. Ни звука, ни возгласа не раздалось из вагона, где сидели люди, которых Небольсин никогда не видел. Он самолично продел проволоку в сцепление дверей, крепко запломбировал живой груз. Куском угля надписал вдоль всего вагона – наотмашь, небрежно:
Consulate. Tixton-Holl. Kandalaksha.
Распугивая прохожих, задом вперед медленно подходил состав. Небольсин подхватил под локоть тяжеленный крюк сцепления. Мягко отбуксовав, вагон сомкнулся с составом, уходящим к югу.
Эллен в англизированном френчике с четырьмя карманами, поигрывая стеком, встретил путейца на перроне:
– Что это за вагон… последний?
Небольсин проглотил слюну, которая прошла до самого желудка, словно канцелярская кнопка.
– А черт его знает! – ответил как можно равнодушнее. – Вчера звонил консул Холл, просил прицепить его только до Кандалакши.
Сказал – и затрясся от страха. Один звонок по телефону – и вся его ложь обнаружится. Небольсин дрожал не напрасно – этот звонок раздался, но… от самого консула Холла.
– Аркашки, – сказал мистер Холл, – спасибо тебе, дорогой Аркашки, что ты не забыл о моей просьбе и отправил вагон.
– Пожалуйста, – ответил Небольсин, невольно похолодев.
Потом сидел как баран, соображая: какой вагон? И вдруг хлопнул себя по лбу: действительно, он забыл отправить один вагон с английским имуществом… Ложь сразу приобрела вид правды.
На следующий день Комлев, проходя мимо, шепнул:
– Спасибо. Они уже дома.
Небольсин прошагал мимо своего бывшего врага:
– Так, говорите, вам моя улыбка не нравится?
– Черт с тобой… улыбайся как хочешь, – ответил Комлев.
Поспешно Небольсин отправил и вагон с английским имуществом: от консула Холла – консулу Тикстону. Все в порядке, не придраться.
Он остался совсем один. И – никого. Ни души…
«Куда деть себя? Пойду в кабак…»
Выпив на станции рому, Небольсин нечаянно вспомнил:
– «Распахнется окровавленный занавес этой кошмарной трагедии мира, и самые красивые женщины выйдут навстречу нам…»
Незнакомый пьяница оторвал голову от липкой клеенки.
– Сударь, – сказал, – а нельзя ли точнее?
– Можно и точнее: путь на Голгофу с крестом очень труден. Но зато хорошо сесть на задницу и скатиться вниз. Вы согласны?
– Вполне, – откликнулся пьяница.
– Но я, – сказал Небольсин, – не желаю катиться вниз. Эй, маэстро, – позвал он калеку-лакея, – еще стаканчик такого же… Тени окружают меня. Тени людей, когда-то живших. Тени людей, живущих рядом. Тень скалы и тень дерева… Тень креста, который мне суждено вынести. Не бойтесь, я не споткнусь. Я не упаду…
Он дал себе слово: никогда не вспоминать о Ядвиге, которую качают и баюкают сейчас на глубине темные зеленые воды. «Была ли ты, Ядвига?» – спрашивал он себя.
– Нет, Ядвига, тебя никогда не было. Но… Прости меня, Ядвига, если только ты была: ведь я оказался прав – нельзя доверять свою жизнь слабым шлюпкам. Вот я, например (ты видишь меня, Ядвига?), я остаюсь на палубе. Пока на корабле…
Как его шатало! Как его шатало!
– Ты, случайно, его не видел? – спросил Спиридонов. Павел Безменов еще раз оглядел дымный зал:
– Да нет, откуда же? Надо поспрашивать… Вокзальный ресторан в Петрозаводске – скопище бродяг, убийц, авантюристов, подонков, белогвардейцев и беженцев (уже наполовину эмигрантов). Еды в ресторане не получишь. Но не за этим сюда и ходят. Пьют из-под полы самогонку, стучат по краю стола жесткими воблами. Дамские пальчики, все в кольцах и перстнях, выковыривают из пуза тараньки лакомство – пряную икру. Повсюду хохот, визг, пьяные поцелуи (иногда – выстрелы). Мимо чекиста прошмыгнул в ресторан Буланов.
– Начальство! – окликнул его Спиридонов. – Вы не видели товарища Процаренуса? Чрезвычайного комиссара из Питера?
Буланов в растерянности остановился:
– Да, кажется, вон там сидят… какие-то приехали!
– Пойдем, – сказал чекист Безменову.
Крутясь, пробирались между столиками. И вот остановились возле элегантного господина в люстриновом пиджаке; отвороты лацканов, словно у лакея, были сделаны из черной замши. Краешки манжет выглядывали из-под рукавов. На отставленном в сторону волосатом мизинце краснел рубин в старомодном перстне. Усики, острый подбородок, блеклые глаза… А вокруг этого господина расположились франтоватые молодые люди в мундирах и френчах, но без погон. Спиридонову очень хотелось вынуть маузер и арестовать всю эту компанию: для проверки документов.
– Прошу прощения, – сказал он, поправив кобуру на поясе. – Не вы ли будете товарищем Процаренусом?
– Да, я. Чрезвычайный комиссар по мурманским делам. Спиридонов подозрительно глянул на молодых людей.
– Это мои адъютанты, – сказал Процаренус. – И еще на путях стоит шесть вагонов со штабом и канцелярией. Прошу обеспечить охрану. Если что случится, вам будет плохо… Может, сядете?
– Спасибо. Когда можно переговорить?
– Так говорите.
Иван Дмитриевич спросил прямо:
