Пять матросов, обливаясь потом, катили пулемет по лесной тропинке. Было жарко в лесу, по верху – где-то вдали – шел пожар, и глаза слезились от дыма. Самокин шагал, слушал птичий гай и присматривался. Деревни на севере раскиданы «камницей»: не в две линии вдоль дороги, а каждый хозяин строит себе дом, где хочется ему, оттого-то и глядят окошки в разные стороны. Избы – в два этажа, и на верх каждой ведет бревенчатый скат, словно в гараж; по этому скату вечерами ходят с пастьбы на второй этаж коровы и телки. А меж раскиданных домов – тропинки, и такие путаные, что сам черт ногу сломает. Живут на севере по старинке…
– Вот они! – сказал Самокин. – Ставь здесь…
Матросы поставили пулемет, продернули ленту. Залегли.
Широкие лопухи росли вокруг дома. Самокин вынул маузер и дрызнул по окошку. Стекла – дзинь! Понесло наружу хороводом пьяных голосов, покатились ругань и звон стаканчиков. Пировали.
– Выходи! – приказал Самокин. – Кончай балаган…
Выдергивая гранаты, стреляя наотмашь вокруг себя, на крыльцо выбегало пьяное воинство.
– Огонь! – крикнул Самокин, и всех командиров положили тут же, на крыльце…
У одного на губе еще долго курилась цигарка. Подошел петя-петушок, золотистый, и, захлопав крыльями над свежими трупами, запел гордо и важно:
– Ку-ка-ре-куууу…
Самокин сунул маузер в кобуру. Встали от пулемета матросы, отряхивая широченные клеши. По витым тропкам сходились мужики, посматривали на флотских косо.
– Эй! – позвал их Самокин. – А где взвод, что у вас стоял?
– Стоял, стоял, да надоело… Ушел!
– Куда ушел?
– На англичанку позарился. Там лучше… Опять же курево! У вас, большаков, ни хрена нетути…
Когда выбирались на опушку леса, пуля из обреза, вжикнув, срезала сочную ветку. Матрос быстро развернул пулемет, чтобы прочесать очередью вдоль ненавистных окошек «камницы».
– Отставить, – велел Самокин. – Мы уходим. Но мы еще сюда вернемся. Это не враги, это – дураки. Вот пускай они поживут с англичанами, тогда увидишь, как тебе хлеб да соль на подносе с расшитым полотенчиком вынесут. Да еще поклонятся: прими, мол!
Самокин оказался прав: отбунтовав сколько можно против Советской власти, северный мужик скоро уже начал точить топор на интервентов. Очевидно, такие парадоксы истории закономерны: надо было пройти через горнило интервенции, чтобы лотом ждать прихода Красной Армии, как ждут манны небесной.
Женька Вальронд открыл глаза, и его сразу затрясло от лютого холода. Он лежал в воде, а кто-то тащил его за ноги через кочки. Мичман задрал голову и увидел над собой круглую лунищу, блеск ковша Медведицы и лицо Павлухина.
– Стой, – сказал он. – Я жив…
– А мертвых и не таскали, – ответил ему Павлухин.
Мичман сел, разглядев перед собою обкатанные морем камни; ершилась под ветром вода Сухого моря, вдали чернел Мудьюг, уже чужой для него и далекий. И он опять упал на спину.
– Что со мною? – спросил безжизненно.
– Ничего, – ответил Павлухин. – Это бывает… контузия! Я тебя, мичман, всего общупал. Ты, слава богу, без дырок…
– Нет, – ответил Вальронд, – я умираю…
– Пройдет, – утешил его Павлухин.
– Я и правда умираю… У меня все болит.
– Все отбито, потому и болит. Шваркнуло нас прилично. Это с аэроплана. Ты бы видел, какой у тебя глаз…
Только сейчас Вальронд заметил, что ночной небосвод просвечивает над ним вполовину – второй глаз (правый, прицельный) затек в крови от удара.
– Спасибо каучуку, – продолжал Павлухин. – Если бы не каучук, то прицел так бы и въехал тебе в глаз… Ослеп бы!
Вальронд долго лежал молча, а болотные кочки под его телом медленно, словно губка, выжимали из себя воду, и мичмана опять затрясло от холода. Знобило.
– Как ты меня через пролив перекинул?
– Дотянул… доску нашел.
– Спасибо, – сказал Вальронд. – Ты слышишь, что я говорю?
– Слышу… Мы люди свои, к чему благодарить?
– Англичане прошли? – спросил он снова.
– Уже в Архангельске.
– А как же… фарватер?
Павлухин ничего не ответил. Потом сказал:
– Евгений Максимович, как хошь, а подыхать здесь смыслу нету. Вставай, и – поволокемся.
– Куда? Ты знаешь, куда нам идти?
– Да ничего я не знаю. Вот только штаны у тебя, мичман, ни для города, ни для дачи. Белые да грязные. В кровище твоей… Ведь нас заберут сразу, как увидят… За штаны твои и заберут!
– Их можно снять, – рассудил Вальронд, отстегивая клапан.
– Так что же ты? Совсем без штанов пойдешь? Совсем худо… Иди уж так, в этих. А коли деревня какая встретится – попросим.
– Так тебе и дали, только попроси!
– А не дадут – с тына скрадем. Нам терять уже нечего…
На рассвете, бредя вдоль топкого берега, выбрались к Корабельному устью, – начиналась дельта Северной Двины, и были уже видны рабочие пригороды. Там запани, лесопилки, рушатся там в воду накаты сахарных бревен. Немного обсушились после ночи; обкусанные комарами, потащились далее.
Было чудесное утро. В заплесках тихо и сонно ворочалась сытая рыба. Шелестели камыши. И вдруг за островами выросли знакомые трубы и мачты. Пять труб – все с дымом: кочегары шуровали…
– Смотри, смотри, мичман… «Аскольд»!
