Да, это был «Аскольд». Он прошел совсем рядом, направляясь в Архангельск, и английская речь долетела с его высокого мостика, и под гафелем колыхался флаг Британии…
– Фасон держат, – скрипнул зубами Павлухин. – Будто в очко наш крейсер выиграли…
Вальронд – словно онемел. Долгим взглядом проводил «Аскольд», пока он не скрылся в зеленых излучинах дельты.
– Этого, – сказал, – я им никогда не прошу… Идем!
Теперь он перестал говорить о смерти. Оживал.
Одинокий рыбак сидел в баркасе, ловил рыбу удочкой на Кузнечихе. Павлухин пристал к нему как банный лист:
– Слышь, дед, махнемся штанами! Белые – на твои… а?
Старый рыбак с подозрением глядел на двух людей, вылезших, словно лешие, из кустов. Штаны у старика были из полосатой нанки – самые простецкие штаны, все в пятнах дегтя.
– Ты что, мил челаек? – кипятился он. – Моим штанам износу не предвидится. Еще до войны справил, и даже сзаду не протерлись… Да меня старуха из дому высвистнет, коли я белые надену… Кальсоны это, а не штаны… Куда хоть путь-то держите?
– Да в Архангельск вроде бы… А что?
Дед присмотрелся к ним внимательнее:
– А этот приятель твой… из каких народов будет?
– Национальность-то? Да большевик, – соврал Павлухин.
– Так на кой вам ляд сдался Архангельск? Вашего брата там еще с вечера повыловили. Такая облава была, что не приведи бог. Уже все баржи забили арестантами…
– Дай ты штаны нам! – прицепился Павлухин. – Ну, если совесть жива в тебе, снимай портки.
– Ой, молодой человек, – вздохнул старик, расстегивая ремень. – Опозоришь ты меня на старости лет…
Перекинулись штанами. Вальронд надел стариковские, рыбак со стыдом и отвращением натянул, на себя белые. Сказал: «Тьфу ты!» – и отгреб поскорее на середину реки: как бы чего еще не попросили.
Пошли дальше. Павлухин шел-шел и вдруг расхохотался.
– Ну и вид у тебя, мичман! Жаль, зеркала нету… Под глазом фонарь, – во такой, сам ты – словно швейцар с похмелюги, а штаны на тебе в деликатную полосочку…
Вдоль всей Кузнечихи долго высматривали лодку, чтобы переправиться в Соломбалу, где Павлухин надеялся на матросов или на Мишу Боева – помогут. Вальронд же настаивал на свидании с Дрейером, но Павлухин справедливо решил, что Дрейер вряд ли остался с белыми в Архангельске. Лодки для переправы, однако, не нашлось. Сами не заметили, как очутились среди крестов и надгробий чистенького лютеранского кладбища. Осторожно вышли за ограду и оказались на улочках Немецкой слободы, – это уже Архангельск.
– Я засыпаю, – сказал Вальронд.
– А я жрать хочу, – отозвался Павлухин.
Итак, сами того не желая и даже боясь этого, они попали в Архангельск, но Соломбала лежала за рекой Кузнечихой, и пройти через весь город было рискованно: сцапают. Вальронд снова затянул Павлухина за ограду кладбища. Сначала он присел, а потом и лег – прямо на могилу коммерции советника фон Шмутцке, закрыл глаза.
– Поспим до вечера, – предложил, – а когда стемнеет…
Надгробная плита, чуть-чуть поросшая мягким мохом, казалась ему такой удобной, так хорошо ее прогрело солнышком, век бы лежал, не вставая… И, закрыв глаза, мичман стал задремывать. Наисладчайше!
– Ну, это маком, – тянул его с могилы Павлухин. – Надо что-то делать. Вставай, мичман, нашел время дрыхнуть. Будем искать.
– Ищи. Ты же партийный. У тебя должны быть связи.
– Есть связи, и Мишка Боев, и Карл Теснанов… Неужели так уж всех переарестовали? Пойдем, – решился Павлухин. – Нарвемся коли, так я буду палить, живым не сдамся. А ты – как хочешь…
– Разговорчики, – потянулся Вальронд, вставая с могилы. – Эх ты, энтузиаст! Надо выбираться сразу на юг – к армии…
Немецкая слобода – тихая. Прохожих немного: мир обывателей и контор. Прошел сводный патруль: чехи, англичане, русские. Посмеялись над Вальрондом, одетым странно, и миновали без задержки.
– Я, кажется, становлюсь смешон, – оскорбился мичман. Сзади – крик, хриплый, пропитый:
– Господин Вальрондов, стойте-кось!
Рывком вжался в забор, в руке Павлухина блеснул наган-За ними, не спеша переставляя ноги обутые в теплые валенки, шаркал по деревянным мосткам дворник. Обратился он к Павлухину:
– Господин Вальрондов, вас просют…
– А кто это его просит? – спросил Павлухин, озираясь.
– Барыня просют. Сама собой – просто объедение барыня… Вадбольская встретила их стоя посреди комнаты; из жесткого воротника фасона «медичи» поднималась ее стройная шея; где-то за стенкой стрекотала швейная машинка, и печально пела швея:
Уеду я в Норвегию,
Поплачу у елей,
Не нежили родители -
Нет неги от людей…
Тонкая улыбка тронула губы молодой женщины.
– Я видела вас обоих у окна. И по тому, как вы вели себя при встрече с патрулем, я поняла… Я поняла то, чего не понял союзный патруль. Что ж! – Княгиня поправила на плечах мантильку. – Услуга, мичман, за услугу… Итак, куда вам надобно?
Вальронда скрутило от стыда перед красавицей.
– Я не совсем презентабелен сегодня, – сказал он, покраснев. – И мне не совсем-то удобно перед вами…
Он посмотрел на Павлухина:
– Гась-падин паль-ковник, куда нам надобно?
– Да хоть в Соломбалу, – мрачно ответил Павлухин, прощая и «гасьпадина» и «пальковцика».
