– Соня, – сказал Небольсин, – вы в своих подозрительных для женщин штанах лучше спрячьтесь.
На мне все-таки шинель английского покроя и я… Я не боюсь, Соня!
Соня встала за вагон, а он зашагал прямо на англичанина.
– Хэлло, феллоу! – прокричал издали.
– Хэлло, братишка, – ответил «англичанин». – Тебе какого рожна здесь надобно?
Небольсин удивился:
– Русский? Ну и приодели же тебя, парень…
– Суконце ноское, – согласился часовой, радуясь случаю поболтать с прохожим. – Опять же у наших кровососов разве сапог кады допросишься? А в легионе у нас порядок: англичане не воруют…
Небольсин выспросил у солдата, как пройти на станцию, и тот охотно показал вдоль рельсовых путей, освещенных звездами:
– А вот эдак шпарь, никуда не свертывая, и – придешь… Им встретился пыхтящий на путях паровоз. Из будки несло жаром. Струились из-под колосников золотые огни. Машинист – на вопрос Небольсина – долго молчал, недоверчивый, потом рассказал:
– Небольсин-то? Знаю такого… Только тут вагонная жисть. Может, его и перегнали куда. Лучше на сортировочную горку пройдите, там «башмачник» скажет… «Башмачники» всё знают!
Соню знобило под ветром. Мокрые ноги ее заледенели. Шинели обоих колом стояли ото льда. На сортировочной горке, просвеченной прожектором от станции, работал одинокий «башмачник». Небольсин присел с ним рядом. По рельсам гудели тяжкие «американки».
– С чем это они? – спросил Небольсин.
– Снаряды, – ответил «башмачник». – Утром эшелон собьют на Сороку, опять большевиков будут мучить артиллерией…
Рука путейца вдруг легла между бегущих колес. Казалось, еще мгновение – и от руки его останется кровавая смятка. Но завизжала сталь «башмака», косо вонзался во мрак пучок голубых искр. На полном разбеге тяжесть вагона была задержана рабочей рукой. Тогда Небольсин спросил «башмачника» о своем брате.
– А как же, – ответил тот, вставая с земли. – Господин веселый… Вот ступайте вдоль этого пути, никуды – только прямо и прямо. Пульман. Что еще? Да там на вагоне написано.
– Спасибо, друг! – И, объятый небывалым волнением, Виктор Константинович долго тряс руку «башмачнику», сожженную резкими железными искрами…
Аркадий Константинович уже раздевался, готовясь к ночи. Зевая, он почему-то вспомнил тот далекий день, когда бежал из Главнамура, возмущенный отказом Ветлинского вывозить русских из Франции. Помнится, в бешенстве он тогда заскочил в буфет при станции, и ему встретились там два летчика-аса. Один – капитан Кузякин… кажется, Коля! А другой, если не изменяет память, юнкер Постельников… кажется, Ваня! «Забавные были ребята, – подумал Небольсин, снова зевая. – Любопытно, куда юс теперь швырнула судьба?»
В дверь глухо забарабанили кулаком – стучали настырно. Небольсин сунул ноги в валенки, прошел в тамбур.
– Кого черт несет? Перестаньте колотить…
– Это я… Виктор. Пусти, брат!
Закусив губу, чтобы не расплакаться, Аркадий рванул дверь на себя:
– Виктор! Виктор… ты?
– Прими, – ответил брат и поставил в тамбур маленького человека в шинели и солдатских обмотках с погонами прапорщика; инженер не сразу догадался, что это – женщина.
Одним прыжком Виктор Небольсин запрыгнул в тамбур.
– Не ждал? – спросил он, и они целовались – очень долго, Потом Виктор Небольсин снова подтолкнул женщину.
– Прими, – повторил. – И можешь, брат Аркадий, поцеловать ее тоже. Кажется, это та самая женщина, которую я полюбил!
В коридоре петрозаводской гостиницы – пыльные, обтерханные пальмы с неизбежными окурками в кадках, а при входе на лестницу старый, облезлый медведь протягивает каждому входящему поднос. Когда-то на этот поднос кидали деньги заезжим цыганам, а теперь скучно лежат кверху лапками дохлые еще с осени мухи…
Французский консул Фуасси приподнял над головой котелок:
– Добрый вечер, товарищ Спиридонов.
– Привет и вам, господин консул, – ответил Иван Дмитриевич и спросил потом у швейцара: – Монтер у меня был?
– Был. Починили…
Вчера какая-то сволочь обрезала в номере Спиридонова провода. В Петрозаводске было неспокойно: так и жди, что подстрелят из-за угла. А консул вежлив, он глядит на Спиридонова всегда с улыбочкой, словно что-то выведал о нем – потаенное…
У себя в номере Иван Дмитриевич жевал над картою свою пайку. Конечно, Фуасси не дурак, что улыбается. Ему улыбаться можно. А вот ему, Спиридонову, хоть плачь! Петроград рядом, но оттуда уже выкачали все, что можно; Питер не даст теперь ни единого патрона. А у него… армия, смешно сказать: три тысячи штыков (почти без штыков винтовки!), а со стороны дороги стоят пять белогвардейских полков, и одних англичан пятнадцать тысяч… Спиридоновцев жрут вши, они не имеют мыла; часовые стоят два часа на посту, потом падают в снег… от голода!
