– Чего транспортируешь? – спросил Спиридонов.
– Науку, – хмуро пояснил мешочник.
– Науку, брат, в башке таскают, а не в мешке… Развяжи! В мешке оказались фотокассеты, заряженные, и десять новеньких магнето: каждое в такие времена – на вес золота.
– Ты у меня ученый, – согласился Спиридонов, быстро выхватывая из кармана мешочника браунинг. – А ну, встань! Повернись спинкой! А ты, баба, чего разлуку воешь? Ты не вой…
– Да он муж мне ридный, супостат ты треклятый!
С лавок поднимались мешочники, держа руки в карманах – подозрительно. Спиридонов два пальца в рот – свистнул с перрона охрану, сказал:
– Лежать! – А когда прибежали бойцы, велел им: – Всех в Чека. Бабу – тоже, чтобы с мужем не разлучалась…
После чего прошел в кабинет к Буланову; старый путеец пытался приветливо улыбнуться, но улыбка получилась у него кислой.
– Плохо зубы показываешь, Буланов! – сказал Спиридонов. – Как же это Фуасси тебя улыбаться не научил? Вот консул улыбается мне так, что любо-дорого посмотреть…
– Товарищ Спиридонов, – вздохнул Буланов бледнея, – мне ваши намеки и ваше остроумие, прямо скажем, уже поднадоели.
– Прямой ты человек, Буланов! Пора тебя согнуть. В гробу, даст бог, снова распрямишься. И расстреляю я тебя, Буланов, в самую сласть… Пошли!
Он помог начальнику вокзала продеть руки в рукава путейской шинели. Надвинул ему на голову фуражку с молоточками.
– Куда? – прошептал Буланов.
– Пока прямо, – ответил Спиридонов. – На горку… Уже вечерело, и плавали по сугробам синие густые тени. Впереди – Буланов, позади – Спиридонов. Между вагонов, прыгая через рельсы, один вел другого.
– Стой! – сказал Спиридонов, и Буланов остановился, смотря в красную стенку вагона-теплушки; и была там стертая надпись: «0375-бис, СПб. – Варшава» (еще старый вагон, застрял здесь)…
– Руки! – И руки, выдернувшись из обшлагов, вздернулись, царапая красные доски; спина старого инженера содрогнулась, и он вяло опустился на снег, потеряв сознание…
Спиридонов долго тер ему снегом уши.
– Иди домой! – сказал, как щенку. – Дурак ты старый! И скажи своему Фаусси, что я все знаю… Сегодня ночью будут расстреляны двадцать офицеров, завтра еще столько же! Да вели приготовить вагон для меня, я уезжаю.
Буланов сказал:
– Спасибо… Я этого не забуду.
Вечером Спиридонов снова выехал на передовую и думал: «Забудет…» Но сердце не камень, и в последний момент палец вдруг ослабил курок. Спина старого инженера напомнила Ивану Дмитриевичу спину его отца, когда он сидел за костылем сапожника, заколачивая в каблук короткие деревянные гвозди.
Два «ньюпора» летели кругами, едва не задевая лыжами верхушки снежного леса. Черепа с костями были нарисованы на фюзеляжах, а под крыльями виднелись броские надписи по-французски: «Vieil ami» («Старый друг»).
– Вперед! – звал Спиридонов. – Они снижаются… Бойцы выбежали на поляну, когда «ньюпоры» уже примерзли лыжами к насту. Два пилота в хрустящих комбинезонах, лениво покуривая, глядели из-под замшевых шлемов на подбегавших бойцов.
Вот спиридоновцы окружили самолеты:
– Руки вверх! Эй, камрад, как тебя? Давай лапки кверху…
Летчик постарше сплюнул с крыла на снег и ответил:
– Я тебе не собачка, чтобы лапки кверху! Тоже мне, разбежались с берданками… Иди к черту! Своих не узнаешь?
Оружие опустилось в смятении: сидели на крыльях два пилота (один пожилой, другой юный), а на крыльях французские слова, а на фюзеляжах черепа с костями, а красных звезд не было, – поди догадайся, кто они такие?..
– Кто такие? – спросил Спиридонов. И старший пилот, вручив ему пакет с документами, вскинул руку к шлему:
– Я военлет Кузякин, бывший капитан… А это военлет Постельников, бывший юнкер. Присланы из Питера. – И спрыгнул с крыла на снег. – Ну, что тут, командир? Обстановка так себе, а?
Документы подтверждали, что направляются в распоряжение охраны Мурманской железной дороги два красных военлета – Кузякин и Постельников.
– Ваня, – сказал Кузякин младшему летчику, – ты чехлы на моторы набрось-ка.
– Хорошо, Коля, – покорно ответил юнкер.
– Товарищи! – обратился к ним Спиридонов, воодушевленный. – Разрешите мы покачаем вас? Бойцы Мурманского фронта приветствуют красных пилотов…
– Не надо! – остановил Кузякин бойцов. – Не надо, ребята, выше облаков вы нас все равно не качнете. А мы и так устали. И жрать охота…
Самолеты перетянули на лыжах поближе к разъезду. Сидели возле костра, и Спиридонов между прочим заметил:
– А здесь Красная Армия, и черепа с костями надо замазать и нарисовать звезды. Слова французские – тоже похерить.
Капитан Кузякин хлопнул Спиридонова по коленке:
– Вот что, малый! Ты самолетов и не ждал – верно? А мы свалились тебе как снег на голову, и ты сразу свои порядки наводить хочешь… Это, брат, нехорошо. Мы люди тертые, свое дело знаем. И будем летать во славу божию на страх врагам Советской власти… Звезды – ладно: чтобы свои же нас не сбили, мы тебе намалюем. А ни черепушки, ни «Старого друга» я тебе не отдам! Я, брат, с четырнадцатого года свою черепушку под облаками таскаю. И ты мне не перечь, а то сейчас контакт дадим и оторвемся отсюда к едреней матери…
