Спиридонов с маузером в руке остановил одного из них.
– Стой! – кричал. – Кто курить хочет – стой! Курящие, стой! Некурящие, беги дальше… хрен с вами!
Все остановились, и он выгреб из кармана окурки: махорочные чинарики вперемешку с толстыми окурками дорогой «гаваны».
– Чего бежите? – спросил потом, чиркая зажигалкой то одному бойцу, то другому.
– А ты выгляни… посмотри! – сказали ему.
Этот день запомнился Спиридонову как черный день…
Перебежками он выбрался под насыпью на линию огня. Раненые бойцы лежали в снегу, и это были уже не жильцы на белом свете. В одного из них попало сразу пять пуль. Полосою, вдоль живота. – Ты выгляни… попробуй, – стонали раненые. Спиридонов поднял голову и увидел перед собой солдат белой армии. Простые русские лица под меховыми английскими шапками. Но держали они в руках не винтовки, нет! – тупорылые тяжелые железяки с короткими прикладами. Заметив Спиридонова, один из них поднял «железяку» до груди и, не целясь, провел по кустам длинной затяжной очередью, только прыгали из-под локтя патроны.
Так Спиридонов узнал, что англичане вооружили белую армию на Мурмане автоматическим оружием. С автоматами белые становились сильнее в десять раз, и на каждый выстрел красноармейца отвечали лавиной огня и терзающей тело стали…
Спиридоновцы в этот день оставили за собой Сегежу.
За спинами отступающих дробно лаяли автоматы.
Вернулся из Петрограда Павел Безменов, шмякнул на стол рысий малахай и сообщил, что десять ящиков патронов – и все. Больше Питер ничего дать не может.
– Если что найдется, – добавил Безменов, – вышлют…
– Мы же отступаем! Отступаем!
– Там знают про это.
– Смотри сюда! – горячился Спиридонов, раскатав карту-десятиверстку. – Я не могу держать Медвежью Гору, а финны скоро попрут на Петрозаводск… Американцы завезли в Карелию четыреста тысяч пудов хлеба, и бандиты раздают его тем, кто примыкает к восстанию. У них, паразитов, винтовки образца 1891 года, но патронов хоть завались. И лупят метко! У англичан бронепоезда и самолеты, о которых мы и мечтать не смеем, а у нас – кукиш, да и тот без масла… Сухенький!
– Там, – повторил Безменов, – знают об этом. Но все силы брошены на Колчака. Колчак – самое страшное сейчас!
Спиридонов с руганью скатал карту.
– Слушай! Я нашего Буланова с вокзала стрелять буду…
– Чего так?
– Контра! У него какая-то лавочка с Фуасси, и ждать удара в спину нечего… Расстреляю, и дело с концом! Будет хуже, если англичане нажмут с севера, финны от границы, а нас будут пырять ножиками здесь, в Петрозаводске… Видишь! – показал он свои перевязанные пальцы. – Меня уже резали…
Потом они стали говорить о мобилизации англичанами пленных красноармейцев, о том, что интервенты скоро проведут поголовную мобилизацию по Кеми и Сороке, по всему Терскому побережью.
– Ну и пусть, – сказал Спиридонов. – Они их оденут, они их вооружат, но это кадры для нашей армии. Все вернутся к нам с оружием, развернутым строем. Так будет, я верю, и Сыромятев колеблется, я его видел недавно. Мужик запутался, а мужик крепкий. До сих пор жалко и обидно, что он не с нами… Да не одного бы нам Сыромятева, а вместе с полком! Всех!
– Иван Митрич, – неожиданно предложил Безменов, – а что, ежели я на Мурманск подамся? Хотя меня поручик Эллен однажды уже на карточку снял и даже подошвы ног измерил, обведя их по бумажке, – всё едино: Мурманск без большевиков пропадет… А?
– А много ты там один навоюешь?
– Зачем один? Песошников – свой человек, слесарь Цуканов, что на плавмастерской «Ксении», – это два… Доктор Рабин, большевик явный, – три! Да наберется народ.
– Оно, может, и так. Но сейчас повремени с этой мыслью. Тут, понимаешь, дело такое. На нас стал активно работать Небольсин в Мурманске… и скоро вышлет целый вагон рабочих. Это же бойцы! Под ружье! И слух такой до меня дошел, что где-то работяга продуктов наворовали и – тоже к нам! Понимаешь?
– Я знаю Небольсина, – ответил Безменов, – он неплохой мужик, дружил с покойным Ронеком, а Ронек был человек честный.
– Это марка! – сказал Спиридонов.
Безменов подумал.
– Однако боюсь я… за этого Небольсина.
– А чего боишься?
– Да он, может, и от души будет помогать нам. Но сгоряча! Он такой, я его знаю, он все сгоряча ломает, как медведь…
– Не дурак же! – возразил ему Спиридонов. – Ведь не в мячик играет. Помогая нам, свою башку в руках подкидывает. Тут оплошки нельзя допускать. Контрразведка на Мурмане самая сильная. Эллен уж на что сволочь непроходимая, а все-таки похвалю его: через стенку, подлец, газету тебе прочитает…
Иван Дмитриевич перепоясал тужурку ремнем с маузером, надвинул на глаза фуражку со звездочкой. Варежки сунул в карман. Вышел, и уши сразу щипнул морозец. Кричали вороны на деревьях. На вокзале – пусто, только храпят на лавках мешочники. Мимоходом Спиридонов общупал их мешки. В одном – что-то жесткое.
– Эй, дяденька! Царство небесное проспал… очухайся!
От лавки оторвалась голова с узенькими щелками глаз. Черные ершистые волосы выбились из-под шапки, а по вороту шинели, пугаясь в пушистом ворсе, с трудом, словно через густой лес, ползла крупная серая вошь…
