– Тайбола – слово нерусское, а лопарское. В переводе оно означает – тундра, пустая земля, никого нету, безлюдье…
В разговоре выяснилось, что майор Дю-Кастель владеет русским языком в пределах трех фраз: «Ты мне нравишься», «Где ресторан?» и «Здорово, бабы!» Последнюю фразу майор отточил уже в вагоне, с помощью Небольсина, который предупредил француза, что в Сороке их будет встречать депутация местных жителей. И наверняка будут бабы… не мешает поздороваться с ними!
Решив покорить сумрачного француза, Небольсин толковал без умолку: не мытьем – так катаньем, он свое возьмет.
– Вы не представляете, майор, каковы женщины в местных селениях. Красавицы! Стройные, волоокие, статные… Гребут на лодках пудовыми веслами. Ставят паруса. И ловят беглых каторжников. Обилие жемчуга, выловленного в здешних реках, украшает их достойные лица. Единственный недостаток местных Венер – это низко сидящий тур, и от этого – короткие ноги.
Не вынимая трубки изо рта, майор Дю-Кастель понимающе кивал. Взгляд его был устремлен за окно, где таяла в сумерках неуютная голая земля Мончезерских тундр.
Вот и станция Тайбола.
– Остановка! – поднял руку майор.
И сразу в окна вагона понеслась отборная брань. Сукин сын Каратыгин подсказал правильно: лучше бы здесь не останавливаться. Но уже поздно – надо разрешать этот вопрос в присутствии особой союзной комиссии. В этот момент Небольсин пожалел, что имеет дело с французом, а не с Джоном Стивенсом: французы докучливо въедливы, американцы шире и беззаботнее смотрят на вещи… И он решительно распахнул двери купе, а со стороны тамбура уже ломились сезонники – пензяки, тамбовские, вологодские. Сербы австрийские, маньчжуры харбинские, немцы баварские, И каждый что-нибудь тряс. Один показывал валенки, другой отдирал от своего сапога подошву, и без того уже наполовину отвалившуюся.
– Ето жисть? – спрашивал один пензяк, наскакивая. Небольсин барственным жестом отвел его руку в сторону:
– Где десятник? Я буду говорить только с десятником…
Из купе выглянул Дю-Кастель и заявил кратко:
– Переводите.
– Ето жисть? – И к носу майора подсунули вшивую фуфайку.
– Что он говорит? – спросил Дю-Кастель, отступая. Небольсин перевел на свой лад:
– Рабочий спрашивает у вас – в чем смысл жизни? Не удивляйтесь, майор, все русские люди заражены толстовством…
Через толпу сезонников в узком проходе пульмана протиснулся десятник – крепкий старик с умным лицом:
– Вот что я скажу, Аркадий Киститиныч! Мы противу вас лично ништо за пазушкой не держим. Но контрагент Каратыгин, лупи его в сморкало, ежели попадется нам на шпалах, так мы…
– Переводите! – вмешался Дю-Кастель.
– Они сорвут ему голову, – озлобленно перевел Небольсин.
– Кому?
– Контрагенту, который обслуживает этот участок…
Положив блокнот на колено, что-то записывал Дю-Кастель, а Небольсин тем временем успокаивал рабочих.
– Я все сделаю, – говорил он. – Не шумите… Обещаю!
Когда отъезжали, мимо проплыла товарная теплушка с надписью «8 лошадей – 40 людей», а выше висела доска:
ШКОЛА
– Вот, – сказал Небольсин, – можете отметить: здесь у нас школа. Дети сезонных рабочих имеют возможность учиться.
Но это майор почему-то не счел нужным записывать. Он взял бутылку с коньяком, наполнил стакан до половины.
– Вам, – произнес вежливо, – я думаю, надо выпить…
Летела за окном плоская запурженная земля. Миновали станции – Лоухи, Имандра, Нива; скоро и Кандалакша; здесь, в Кандалакше, порт и узел дорог, здесь более или менее налажено. Отсюда, до самой Коми, начальствует над дистанцией хороший путеец и славный друг Петенька Ронек.
– Рекомендую остановиться в Кандалакше, – сказал Небольсин.
– Я знаю, где нам надобно остановиться…
Семафор открыт перед высоким начальством: поезд с воем пролетел мимо раскиданных по скалам домишек Кандалакши. Понеслась в мутную даль, ржавая и безжалостная к человеку, колючая проволока… «Щелк-щелк-щелк-щелк» – стучали колеса.
– Это? – спросил Дю-Кастель, показав трубкой за окно.
– Здесь были лагеря.
– Какова же продуктивность работы военнопленных?
– На двадцать пять процентов ниже русских. Зато канадские рабочие, завезенные сюда англичанами, выполняли только половину нормы, какая давалась на пленного. Положение выправила тысяча здоровенных девиц из Поволжья, которые были завезены сюда как насыпные землекопы и как… невесты!
Взревел гудок на повороте. Вагон стремительно и сильно мотнуло на рельсах; Дю-Кастель невольно схватился за столик и заметно побледнел. Был такой момент, когда казалось, что состав уже рушится под откос.
– Что это значит? – заговорил француз, оправляясь от испуга. – Неужели профиль дороги такой жесткий? Почему его не смягчили? Как же вы рискуете пропускать длинные составы с ценнейшими для войны грузами?
Аркадий Константинович страха не испытал: он уже приучил себя к такому отчаянному риску на поворотах.
