– Я пошлю их на станцию Тайбола.
– Хорошо. Сапоги вы получите, Аркадий Константинович! Еще не раз вспомните старого мудрого Брамсона: сейчас вы просите для них сапоги, но придет время, и вы будете просить (опять же у меня!) пулеметы…
– Я с удовольствием взял бы и сейчас пулемет, – ответил Небольсин. – Чтобы дать длинную очередь по всей этой сволочи, которая окопалась у меня на дистанции.
Брамсон удалился, но дверь за ним снова открылась.
– Я забыл сказать, – заметил Брамсон. – Вам для начала объявляется выговор приказом. Это вроде легкой закуски перед плотным обедом… За что? Ну, сообразите сами. Всего доброго?
Толстый карандаш треснул в руках инженера – пополам.
– Длинную очередь… – сказал он в бешенстве.
А в середине дня вдруг подозрительно замолчал телеграф. Потом по городу и по флотилии заползали странные слухи о безвластии в стране. Никто ничего толком не знал. Взоры многих были прикованы к британским кораблям: может, оттуда придет какая-то весть? На английских крейсерах матросы, выстроясь на палубах, отчетливо и спокойно занимались гимнастикой, потом стреляли по мишеням дробинками и наконец дружно завели гимн…
В самой атмосфере этой тоскливой неизвестности было что-то напряженное, и Небольсин не выдержал: накинув шубу, он поспешно покинул контору. По рельсам главной колеи, считавшейся главным проспектом (и где вчера задавило мужа с женою), слонялись люди. Сбивались в кучки. Шептались. Расходились…
Небольсин шагнул в теплые сени британского консульства.
– Уилки! – позвал он.
В просторной комнате барака, перед раскрытой пишущей машинкой, сидел молодой крепкозубьш Уилки.
– Что происходит? – спросил его Небольсин.
Уилки долго смотрел в лицо инженера.
– Бедный Аркашки! Неужели ты ничего не знаешь?
– Кажется, что-то в мире произошло?..
Уилки нагнулся, подхватил с полу бутыль с виски.
– Выпьем! – сказал (и пробка – хлоп!). – Приказ об отстранении тебя и Ронека с дороги уже подписан Всеволожским.
Они выпили, и Уилки опять наполнил стаканы.
– Выпьем! – сказал. – Генерала Всеволожского уже не стало, и приказ его не имеет юридической силы…
Выпили. Спрашивается – почему бы и не выпить?..
– Нет, не понял… Что же произошло?
Снова хлопнула пробка, а виски – буль, буль, буль.
– Судя по всему, – улыбнулся Уилки, – ты ничего не знаешь.
– Ничего не знаю, – согласился Небольсин. Два стакана жалобно звякнули.
– Вот уже несколько часов, – произнес Уилки серьезно, – Россия не имеет царя. Николай отрекся от престола. Сам и за своего сына Алексея. Престол перешел к великому князю Михаилу. Но он короны не принял… Тебе не плохо, славный Аркашки?
Небольсин после длительного молчания ответил ему – тихо:
– Нет, мне не плохо. Я никогда не был монархистом… А как относитесь к этому вы, англичане?
– Нам безразлично, – ответил Уилки, – есть царь в России или нету царя. Нам важно сейчас другое: чтобы Россия осталась верна договорам с нами и довела войну до конца. Итак, Аркашки, выпьем за победу над прусским милитаризмом! Русские хорошо дерутся. Но революционные армии дерутся еще храбрее. Пьем. Салют!
– Пьем, – ответил ему Небольсин. – Салют так салют!
Самая мощная радиостанция Мурмана была на линкоре «Чесма». Сначала она приняла сигнал с брандвахтенной «Гориславы» – шесть немецких субмарин всплыли на Кильдинском плесе. Командир доносил, что может прочесть даже боевые номера на их рубках. По флотилии была объявлена готовность номер один: к бою! Три эскадренных миноносца – «Бесшумный», «Бесстрашный» и «Лейтенант Юрасовский», – отбрасывая назад буруны и клочья дыма, рванулись в океан. На мостике «Бесшумного» реяла, словно вымпел, рыжая борода князя Вяземского.
Миноносцы ушли, а вслед им, цепляясь за прогнутые ветром антенны, летела весть о свержении в стране самодержавия. Эта весть струилась по проводам, ее отбивала в ушах радистов пискотня морзянки, она – эта весть – стучала в машинах.
Наконец заработал и телеграф: монархия свергнута.
В длинных лентах, смотанных с катушек аппаратов, в которых телеграфисты путались, будто в карнавальном серпантине, в каскадах тире и точек билось сейчас только одно, самое главное: революция… революция… революция!
Как же встретили на Мурмане эту Февральскую революцию?
А… никак!
Ну, выпили. Ну, закусили. Ну, поболтали… И все!
В соборе Николы Морского духовенство отслужило благодарственный молебен – по случаю счастливого водворения у власти господ Гучкова, Терещенко, Шингарева и Керенского. Зло сорвали только на городовых. Их так затюкали в Мурманске, что они просили уволить их по… «домашним обстоятельствам». Каперанг Коротков (вследствие уважительных причин) распорядился отпустить их на волю вольную, согласно статье № 88 «Устава о пенсиях». Взамен городовых создали милицию, которой никто не боялся. На серьезные драки вызывалась по тревоге пожарная команда с крючьями, чтобы этими крючьями растаскивать дерущихся, словно собак (и потому пожарных все боялись и уважали).
