– Это никогда не пройдет, Аркадий Константинович, внушительно ответил Эллен, маятником двигаясь по боксу. – Казалось бы, с образованием нового правительства можно и поставить точку; но точка переделана в запятую… большевиками, и продолжение революции следует. И никто не думает об отечестве. Все, как помешанные, орут только о свободе. А у нас, на Мурмане, и того проще: отсутствие дисциплины принимают за революцию… Так-то вот, господин Небольсин!
Из кармана френча, пошитого в британском консулате,вынул Эллен кольт, плоский, как черепаха. Спрятал в стол.
– Кто в Совжелдоре? – спросил его Небольсин.
– А вас интересует политическая окраска или?..
– Да.
– Совжедцор поделили правые эсеры и меньшевики.
– Мне тоже рекомендовали.
– Кто?
– Лейтенант Басалаго.
– Напрасно отказались, – заметил Эллен с умом. – Рабочие были бы довольны, видя в составе Совжелдора вас, а не Каратыгина…
Несколько дней мучился потом Небольсин, бессильный от неудовлетворенного мщения. И наконец нашел выход. Запросил в бухгалтерии конторы всю калькуляцию на поставку продуктов и товаров, проделанную Каратыгиным. Уличить мерзавца в воровстве было совсем нетрудно. Каратыгин умудрялся посылать на разъезды бочки с кислой капустой, в которых лежали… мокрые тряпки, пересыпанные вшами, погибшими в огуречном рассоле.
С этим Небольсин и навестил начальника гражданской части на Мурмане Брамсона, который разместился под боком у капитана первого ранга Короткова.
– Посмотрим, – сказал Брамсон и заточил карандаш, как шило; вчитался в доношение Небольсина.
– Да, – сказал он, смигивая с кривого носа пенсне, – но все это было возможно при старом рухнувшем режиме. А сейчас, когда Каратыгин столь активно представляет северную дистанцию в Совжелдоре…
– Борис Михайлович, – придержал его Небольсин, – режим старый, режим новый. А люди на дистанции по-прежнему голодают. Совжелдор пишет воззвания, но подметки износились. А в школе на станции Тайбола (вот кстати вспомнил) совсем нет карандашей и чернил. И детишки пишут на полях старых газет.
– Хорошо, – ответил Брамсон серьезно, – я разберусь. Появился как-то в конторе прораб Павел Безменов, долго околачивался по коридорам, читая бумажки, расклеенные по стенам. Потом, улучив момент, когда в кабинете начальника никого не было, протиснулся к Небольсину, сказал:
– Доброго здравьица вам, Аркадий Константинович!
– А-а, Безменов, здоров, друг. Откуда?
– До Званки ездил.
– Что у тебя там?
– Баба.
– А у меня вот, – вздохнул Небольсин, – невеста в Питере, ты не можешь представить, какая дивная женщина Но с этой вот революцией, чтоб она горела, не могу в Питер даже на день выбраться… Тебе что? – вдруг спросил он прораба.
Безменов поскреб в затылке, глядя на Небольсина из-под рысьего малахая узкими щелочками глаз.
– Пишут тут, – сказал. – Занятно пишут… Хотите читануть?
– Да смотря что читать…
– Званка-то, – говорил прораб больше намеками, – недалече от Питера. Не дыра, как у нас. Вести туда доходят.
– Чего ты крутишься? – спросил Небольсин. – Говори дело.
– Дело тут такое. Почитайте, что большевики пишут… – И выложил на стол газету. А в ней черным по белому было сказано, что член Совжелдора «некий г-н Каратыгин» дает взятки Брамсону («в прошлом царскому сатрапу и прокурору, который ныне возглавляет гражданскую часть на Мурмане»).
Небольсин поступил далее с горячностью, присущей большинству честных людей: с этой газетой в руках навестил Брамсона.
– Борис Михайлович, – спросил для начала любезно, – прояснилось ли что-либо с теми пройдошествами мсье Каратыгина, о коих я вам уже имел честь докладывать?
– Вы, – четко ответил Брамсон, – ошиблись в своих наветах на гражданина Каратыгина, который ныне…
Тут зашуршала газета, и палец Небольсина припечатал прискорбное место в колонке строк, где большевики говорили о взятках, которые берет Брамсон.
– Кажется, про вас? – спросил Небольсин. – Поздравляю.
– Возможно, – согласился Брамсон и хорошо натренированным лицом отразил премудрое спокойствие. – Только у меня теперь вопрос к вам, любезный Аркадий Константинович.
– Пожалуйста!
– И вы уже давно… большевик?
Небольсин сочно расхохотался:
– А если я большевик, то, пардон, что вы со мной сделаете? Сейчас, после революции, каждый волен сходить с ума как ему хочется… Не посадите!
– Я никого еще не сажал, – сказал Брамсон, с ненавистью рассматривая красивое молодое лицо путейца. – Но для вас, голубчик, могут быть неприятности. Учтите это.
Между ними на мгновение встала тень усатой Брамсихи, которая каталась по тундре в вагоне молодого инженера, и об этих ночных катаниях многие на Мурмане знали…
– Взяткобравцы! – выговорил Небольсин и выскочил прочь.
Дело происходило при свидетелях. Был вечерний час, и молоденькая секретарша Короткова, взвизгивая, смеялась. Присутствовал и сам Коротков – монархист чистой воды, но, в общем, человек тихий и безобидный.
Брамсон рвал и метал:
– Этот пьяница, живущий в своем вагоне с девкой, на которой пробы уже негде ставить…
– И-и-и-их! – взвизгивала секретарша, вся в диком восторге от подробностей скандала.
