– Этот грязный распутник, который покушался даже на честь такой порядочной жены и матери, как моя Матильда Ивановна… И он вдруг смеет! Нет, вы подумайте…
Коротков взялся утешать (очень неумело):
– Ну что вы, Борис Михаилович, – говорил каперанг. – Разве про вашу Матильду Ивановну кто скажет дурного?
– И-и-и-и-их! – радовалась секретарша.
В это время под окнами управления прошли табуном юные мичмана с миноносцев, во всю глотку распевая:
Ванька Кладов – негодяй,
Ванька Кладов – не зевай,
Тильда Брамсон – первый сорт,
Ты прими ее на борт…
Брамсон, побледнев, опустил руки вдоль жидких чресел.
– Ванька Кладов? – еле слышно прошептал он. – Это еще что за новость? Кто такой Ванька Кладов?
– Да успокойтесь, Борис Михайлович, – утешал его каперанг.
– Нет! – осатанел Брамсон. – Я должен знать… правду!
– И-и-и-их!
Тогда каперанг Коротков обстоятельно объяснил:
– Ванька Кладов – мичман с крейсера «Варяг». Крейсер ушел в Англию, а он спьяна здесь остался. Оказалось, мастак сочинять драмы и критиковать. Печатался где-то… Вот и поручили ему редактировать «Известия Мурманского Совета». Не понимаю, Борис Михайлович, что вас так взволновало?..
– Вот это было здорово! – сказала секретарша и взяла папиросу не из своей пачки. – Молодцы ребята… Самый лучший народ – на миноносцах!
Скоро началась отчаянная грызня между разрозненными группками Цефлота, Цеконда и Цемата.
Люди поумнее хорошо сознавали, что эта борьба не была партийной, нет – это по старинке грызлись (с приправой барства или анархии) все те же палубы: матросские кубрики, «пятиместки» унтеров и кают-компании кораблей – каждая прослойка флотилии хотела теперь загрести побольше власти, чтобы навар для щей был погуще.
Лейтенант Басалаго стал выдвигаться в эти дни как блестящий организатор. Он умел убеждать – рычал, ласкал, отступал, снова бросался в бой, но… делал только то, что ему надо. Авторитет этого человека, уже потерявшего севастопольский загар, быстро рос на флотилии: вокруг него собирались не одни офицеры, но и кондукторы и матросы.
Неимоверным усилием ума, злости и воли лейтенанту Басалаго удалось слить взбаламученные распрями опитки Цефлота, Цеконда и Цемата в единый коктейль.
Получилась новая организация флотилии – ЦЕНТРОМУР, и там, в этом Центромуре, заплавала юркая и скользкая фигура Мишки Ляуданского, машинного унтера с линкоров.
– Революция, братки, это вам не шлынды-брынды! – кричал Ляуданский на Короткова. – Революция, братки, это – во!
И подставлял к носу бедного каперанга свой большой палец, рыжий от махорки. За такую «революционность» Ляуданского носили на руках чесменские (декольтированные) матросы и рыдали навзрыд – от умиления, от речей, от водки…
– Весь мир разрушим! Во мы какие… Приходи, кума, на нас любоваться…
Ванька Кладов, негодяй известный, нюхал первый цветок в этом тяжелом для него 1917 году.
– Хороша, язва, – говорил он. – Вот только не знаю, как сия флора называется. В ботанике, прямо скажу, я не дока. Во всем остальном я – да, разбираюсь…
Была весна, и Романов-на-Мурмане, благодаря революции, был переименован в Мурманск (уже официально). Недавно отгремели грозы, вызванные нотой Милюкова о верности России всем договорам и о готовности вести войну до победного конца; Северная флотилия на общем митинге поддержала милюковскую ноту – все это Ванька Кладов запечатлел на страницах своей газетенки. В море шныряли подлодки врага, одну из них, кажется, потопили; телефонный буй с германской субмарины занесло приливом прямо в Александровск, прибило волнами к метеостанции, где ученые мужи долго пялились на буй из окошек, принимая его за мину. Все это Ванька Кладов воспел в красочных стихах, после чего сам для себя выписал гонорар (по рублю за строчку). Потом были и неприятности: Гучков ушел в отставку, и Гучкова было жаль Ваньке – написал элегию на уход Гучкова (по три рубля за строчку). Теперь Керенский вошел в состав нового коалиционного правительства на правах военного и морского министра. Нюхая цветок, Ванька Кладов соображал, как отобразить это событие, чтобы не стыдно было выписать себе по пять рублей за строчку…
Как и положено негодяю, он был мастак на все руки, и жизнь ему улыбалась даже здесь – на распроклятом Мурмане.
Поднялся с нижнего этажа (вернее, из подвала, где размещалась типография флотилии) служитель-наборщик и спросил:
– Ляуданского-то как? Набирать или опрокинуть?
– А чего там пишет Ляуданский-то?
– Да кроет…
– Кого кроет?
– Всех кроет.
– Меня не кроет?
– Вас не кроет. А вот Родзянку с незабудками смешал. Заодно и большевиков туда же… Как?
– Нехорошо поступает гражданин Ляуданский. Родзянку ты при наборе выкинь. А большевиков оставь.
– Господин мичман, да ведь… Знать надо Ляуданского-то!
– Знаю, – сказал Ванька Кладов. – Кто его не знает?
– Побьет ведь.
– Верно. Побьет он тебя. Ибо любой талант не терпит сокращений… Стихи есть в номере? – ревниво спросил Кладов.
– Пишут.
– Кто пишет стихи?
– Эсер какой-то стихи пишет. Уже старый. Приволочился. Первым делом пожрать попросил. Пожрал и теперь катает…
