Шаги в гостиной … и голос…папин!!
— Что ты чашку как краба пятерней сверху хватаешь! Кипяток же! Дай сюда!
После этого кто-то наткнулся на кресло и на него же плюхнулся.
— Послушай, ну как это ты? Ведь вчера в восемь…
— Господи, да что же это с вами?! Смотрите на меня, как на призрак Отца Гамлета! Может, мне возвратиться в Питер?
— Но ты же сам меня уверял…
— Уверял! А потом вдруг встал, схватил кейс и на вокзал.
— Тебе что, может Голос был, как Иеремии?
— Может и Голос. Ну, вот представь: сижу, пишу конспект лекции и вдруг чувствую, что должен ехать. Вот и объясняй, как хочешь.
— А вещи?
— Да пришлют вещи, нужно только позвонить, предупредить, а то ведь в розыск подадут. И вообще, почему это вещи мои тебя интересуют, а Стоянчик?
Там, между прочим, целый ящик книг. Так что придется вам с Юркой попыхтеть. Или ты только на подарки рассчитывал?
— А почему бы нет?
— Потерпите!
— Эх ты! А мы тебе сюрприз готовили, повидло варили…
— Знаю, слышал. И в банки для анализов раскладывали.
— Ну, Юрка! Раскололся, паршивец!
— Ладно. Не стенай! Сейчас получишь Питерскую шоколадку в виде аванса.
Тут я окончательно пришел в себя и рванул к ним.
Первым, кого я увидел, был Стоян, развалившийся в кресле у окна. Отец полулежал на диване. У обоих в руках были чашки, исходившие ароматом молотых кофейных зерен.
— Па! — выпалил я с порога. — Ты весь приехал?
— Весь! Весь! — засмеялся отец и потянулся к столу, чтобы поставить на него чашку.
А Стоян сидел, наклонив голову, и помешивал себе ложечкой сахар в кофе.
Ни тебе восклицаний вроде «явление босяка народу», ни ядовитых ухмылочек.
Дней через десять я встретил на лестничной площадке нашу соседку, которая работает на почте.
— Юрочка! Как удачно! Меня Стоян Борисович просил счет телефонный отдать ему лично в руки, наверное, чтобы не затерялся среди рекламок. А я вот никак с ним не встречусь. Передашь?
Я развернул бумажку.
На ней был жирно отпечатан код Питера и трехзначная сумма стоимости телефонного разговора, который происходил за день до папиного возвращения.
Я вспомнил, как отец Николай сказал мне:
— Господь все управит. А через кого, нам знать не дано. Проси терпения.
Первые дни после возвращения отца из Питера я просто наслаждался ощущением его присутствия дома. Ну, как северные люди, которые полгода живут в темноте, а потом увидят макушку солнца на юге — и у них праздник.
Я давно уже разучился, как в детстве, плакаться отцу в жилетку, вернее даже в каждый ее карман по любому поводу. А ведь когда-то, бывало, только и делал, что бегал к нему, обливаясь слезами, то с поломанной машинкой, то с жалобой на хулигана из песочницы, то с поцарапанным пальцем, чтобы подул на ранку да еще и поцеловал.
Свежо предание! Зато теперь, когда мы вдвоем в одной комнате, у меня такое чувство, будто я играю на концерте, а публика в зале вся с абсолютным слухом. Я не слышу, где фальшивые ноты беру, они кривятся, а мне никак не понять, чем они недовольны. Но чувство покоя и глубинной какой-то радости, если просто знаешь, что папа дома — это осталось.
Сейчас, если мне что-то от отца нужно, я начинаю подлизываться к Стояну, а он говорит:
— Что? Опять: «Скажи папе…»? Ты что, без переводчика не можешь?
Похоже, не могу. С некоторых пор. И объяснить почему тоже не могу, даже себе.
Отец всегда отводил меня в детский сад, а потом, когда я учился в младших классах, старался не пропускать родительских собраний. Это было замечательное время, когда мы оба гордились друг другом. Я — его ростом,
он — тем, что я один в классе читаю со скоростью сто двадцать слов в минуту.
Сейчас причин гордиться отцом у меня стало гораздо больше, зато мои возможности порадовать его какими-то успехами в школе свелись почти к нулю.
В пятом классе в школу стал чаще приходить Стоян, который делал глазки нашей новой классной «Милой Миле». Впрочем, этот его «школьный роман» закончился на «прологе», потому что Людмила Ивановна вскоре
уехала в дальний гарнизон по месту службы мужа.
В последние два года отец окончательно потерял интерес к посещению родительских собраний, а доктор Дагмаров забредал туда только в экстремальных случаях. Когда «предметники» спрашивали, кем он мне доводится, Стоян отвечал:
— Секретарем по связям с общественностью.
На этой неделе, придя из школы, он написал мне «официальную» бумагу с требованием «освободить его от дипломатических обязанностей по причине истощения нервной системы».
— Я не хочу, чтобы на глазах общественности меня пинали ногами из-за того,
что ты пишешь «дано» не в том углу и читаешь на уроках «Декамерон»!
— Но это же «рекомендованное чтение»!
— На геометрии?! Малолетний извращенец!
А дело было в том, что наша математичка в этот день допекла его, заявив на классном «урултае», что у меня патологическое неумение правильно оформлять городские контрольные, и это куда-то там тянет весь класс
(хорошо еще, что не всю Федерацию!).
Стоян озверел от такого вольного обращения с медицинской терминологией и, как рассказала Левке его мать, рявкнул:
— Ну, это вскрытие покажет!
После чего меня уже не обсуждали.
