В других случаях, принимая участие в местных разборках «исключительно как миротворец», Стоян возвращался с опухшим глазом или разбитой губой. Но главное — в отвратительном настроении. В такие дни он являлся на пляж к полудню, когда папа пытался уволочь меня на обед. Мрачно швырнув под зонт полотенце и перекинувшись с отцом несколькими фразами, Стоян угрюмо, просто-таки обреченно опустив иссиня черную кудрявую голову, добредал до второго меляка и нырял. Уже зная и этот его фокус, я все равно замирал от страха, потому что ожидание, когда он вынырнет, было невыносимо долгим. Нервничал даже отец.
Вынырнув, Стоян переворачивался на спину и качался на волнах, как надувной матрац. Потом саженками плыл к берегу.
Отец к тому времени собирал все наши вещи и произносил, обращаясь к Стояну, странную фразу:
— Ну, пойдем, «казан новый»!
Так, по крайней мере, мне тогда казалось, потому что о Джованни Казанове я узнал много позже.
Ласточки, мелко дрожа крыльями, кружили над морем маленькой стайкой.
Вдруг я увидел, как одна из них выронила из клюва что-то белое. Я пожалел ее и подумал, что это пропал птичкин обед. Но ласточка, помедлив немного, ринулась вниз и подхватила добычу у самой воды. Не успел я порадоваться за нее, как «обед» снова выпал из ее клюва. Теперь она не стала медлить и подхватила его, едва он стал плавно улетать от нее.
Да! Не падать, а улетать!
Я не сразу разглядел и поверил, что это просто белый пушок.
В третий раз пушок стал добычей другой ласточки, которая выпустила его из клюва спустя несколько секунд и умчалась без оглядки куда-то вдоль берега.
Тогда в игру включилась третья подруга и завладела игрушкой надолго. Ее окружило несколько птичек, каждая из которых пыталась перехватить пушок первой.
Потом совсем близко от них с гордым и независимым видом пронесла свое тяжелое тело большая чайка «Мартын».
Ласточки разлетелись, а пушок плавно опустился на воду.
— Па, — сказал я. — Птички играют в мяч пушком.
— Что-что? — переспросил он, отрываясь от книги.
Но тут я увидел мальчика, который нес рыбку в прозрачном пакете с водой,
побежал за ним и унес с собой свое тайное знание.
Штормило. Дул «нерыбный» северный ветер. Искупавшись, мы сохли на берегу. Я сидел на киле перевернутой лодки. Стоян — подо мной, свесив ноги с обрывчика.
Волны набегали одна на другую, «вскипали» на отмелях белой пеной — «барашками».
Мокрая голова Стояна была в тугих смоляных колечках. Моя тоже, только в светлых.
Сзади подошел отец и положил ладони на наши макушки:
— Барашки мои…
А самыми первыми были «барашеньки — крутороженьки»…
Как будто нырнул в глубину слова.
ПО МАТЕРИКАМ И ОКЕАНАМ
Маленькое оконце в прошлое. Одно из первых.
Стоян расстилает на полу «Дома у моря» что-то сине-зелено-желтое, похожее на ковер. Потом берет меня под живот как щенка и, наклонившись, опускает на ЭТО.
— Плыви, пират, — хохочет он. — Покоряй материки и океаны.
Позже узнаю: «ЭТО» — карта полушарий.
ЦВЕТЫ МОРЯ
В тот год в Азовское море попало много соленой воды через Керченский пролив, и его внезапно заполнили бесчисленные стайки медуз всех размеров.
Когда я отправился в очередное плавание на папиной спине, он сказал:
— Юлик, сегодня в море много морских цветов. Они прозрачные и нежные.
Не бери их в руки и не делай резких движений, если они к тебе подплывут.
Не пугай их.
Потому я относился к медузам с любопытством и осторожностью, когда наблюдал за их танцами в воде, и с жалостью и сочувствием, если видел, как, выброшенные водой на берег, они лежали на песке бесформенной студенистой массой.
Почти все взрослые и дети брезгливо обходили высыхающие на солнце морские цветы. Были и такие, кто засыпал их песком.
Ну, а я… я неутомимо поливал бедных медуз водой из голубого пластикового ведерка.
Я лежал на подстилке, укутанный махровым полотенцем после долгого купания.
Лежал, дрожал и смотрел себе под нос. А там перекатывалась в складках подстилки темная круглая ягодка похожая на маленькую зрелую смородинку.
Ягодка как ягодка. Я отвлекся на минуту, гляжу, а на месте «смородинки»
шевелится коротенькая палочка с ножками и усиками.
Только я коснулся ее пальцем, как она не побежала прочь, а свернулась и стала опять темной бусинкой.
Я подождал, она вновь развернулась и со всех своих ножек бросилась прочь.
Тогда я чуть-чуть присыпал ее песком. Она выбралась. Набрал песок в пригоршню и опять засыпал букашку. Ждал-ждал. Она не показывалась.
Думал — погибла, и стало ее жалко. Только собрался разрыть песчаный холмик — «ягодка» моя опять выползла.
Не раздумывая и уже не жалея, я высыпал на букашку целое ведерко песка. После этого долго лежал неподвижно, уставясь себе под нос, как кот в ожидании мыши. Так долго, что папа, привыкший к моей постоянной возне, как к рокоту прибоя, забеспокоился и оторвался от очередного печатного издания.
— Юлик, с тобой все в порядке? Ты не перемерз?
— Па! Букашка не вылезает!
Отец участливо взъерошил мне волосы и присел рядом.
— Ну, так что там с твоей букашкой?
