— Твой! Твой! — с укоризной отвечал я, стягивая его с досок.
Зеленая тетка вспорхнула со скамейки и умчалась прочь со скоростью гоночного велосипеда, а Стоян встал и еще некоторое время смотрел ей вслед. Потом поплелся за мной.
Периоды мрачного молчания и нарочито громкого шаркания подошвами об асфальт сменялись оскорбительными выкриками в мой адрес:
— Лопоухий вреднюга!
— Кидала малолетний!
— Вредное насекомое!
Терпению моему пришел конец. Я затормозил ногами о землю, слез с велосипеда и сказал:
— Чур-чура, чур меня!
Все слова — на тебя!
— Как это «на тебя»! — возмутился Стоян.
— А когда в прошлый раз толстая тетка хотела тебя обнять, ты что сделал? Ты схватил меня на руки и закричал, что я твой сыночек, а дома у меня еще три братика. Я же тебе не говорил тогда никаких слов!
Стоян обескуражено молчал.
Подождав немного, я безжалостно добавил:
— Та тоже была зеленая.
Доктор Дагмаров хмыкнул, шутовски поклонился мне и развел руками:
— Ну что ж, надеюсь, счеты сведены, о, мудрейший из отроков, Юлик ибн Роман.
P.S. Теперь, много лет спустя, я с грустью думаю:
«Что, если мой младенческий каприз изменил судьбу доктора Дагмарова?
Вот жил бы он сейчас счастливо с зеленой тетей, и было бы у них много-много зелененьких деток…»
ТАЙНА ПЯТОГО КОНТИНЕНТА
В шторм море подмывает берег. Успокоившись, откатывается, оставляя за собой маленький обрывчик, у подножья которого расстилается дорожкой узкая полоска утрамбованного волнами песка с узором из ракушек и мелких камешков.
Вода вымывает из почвы тонкие длинные корешки жестких сухих трав, которые свисают вниз затейливой ловчей сетью. Взрослые благополучно соскальзывают с обрывчика, я же постоянно попадаюсь в ее ячейки. Сетка крепко хватает меня за ноги, и я лечу вниз на ракушки, обдирая попеременно то щеку, то подбородок и колени, то кожу на ладонях.
Папа спешит промыть ссадины водой и винит себя за то, что не успел вовремя схватить меня за руку. Его длинные крепкие пальцы становятся такими нежными, а голос — мягким, что я, пользуясь отцовской слабостью,
даю волю слезам. Но ненадолго. Краем глаза наблюдаю за Стояном, уже растянувшимся на подстилке. Он лежит на спине и с довольным видом дирижирует в такт моим всхлипываниям.
Я замолкаю.
— Маэстро! Пауза затягивается! — недовольно комментирует происходящее мой постоянный мучитель.
Вырываюсь из рук отца и, взобравшись на кручу, прячусь среди высокой травы, ощетинившейся пиками жестких сухих колосьев.
— Стоян! — слышу папин голос. — Ну, что ты его дразнишь. Взял бы и промыл ссадины сам. Кто из нас врач в конце концов — я или ты?
— Я в отпуске. И потом в его летА…
— Господи! Да ему еще нет «лет»!
— Ну, хорошо. В его «годы» аборигены Австралии уже умеют найти себе пропитание и спастись от жары в суровых пустынях пятого континента. А он, понимаешь, под ноги не умеет смотреть. Квохчешь тут над ним, как наседка.
Судя по звукам, отец взбирается на обрывчик, пытаясь найти меня среди травы и колючек.
— Роман! — зовет Стоян. — Сядь и успокойся! Слезы и солнце обладают прекрасным бактерицидным эффектом. Кстати, об этом я тебе как врач напоминаю.
Долго сидеть в траве как заяц, скучно. Ссадины ноют, и приходится еще отмахиваться от слепней, которые пикируют на меня со всех сторон.
Я поднимаюсь и иду к ложбинке, по которой рыбаки стаскивают в море лодки. Там пологий удобный спуск к воде. Иду и думаю об этих…ну…о которых говорил Стоян. Я не хочу, чтобы он любил их больше, чем меня.
Теперь я готов опять реветь, уже не от боли, а от обиды.
Отец и Стоян сидят на подстилке и смотрят на белую яхту с двумя парусами, которая проплывает мимо нас к оголовку Косы. Папа сидит, вытянув ноги и опираясь на выставленные назад руки. Стоян охватил руками колени и уперся в них крепким раздвоенным подбородком. Я усаживаюсь между ними, сложив ноги калачиком.
Яхта скрывается из виду.
— Какая идиллия! — ядовито замечает Стоян. — Это становится скучным. Ни тебе кульбитов, ни рева. Придется развлекать себя самому.
И он, к моему восторгу, делает стойку на руках и «шагает» так до кромки воды.
Забыв об обиде, я с радостным визгом прыгаю рядом. Уже в воде Стоян принимает нормальное положение и с криком «привет аборигену» бросается в волны.
Море утихло и отхлынуло от берега. Почти у самой песчаной кручи образовалась неглубокая вымоина, где осталась вода. Такое лилипутское море-озеро.
Папа отнес меня туда на руках и опустил в теплую воду. Мне было совсем не страшно, и я стал барахтаться там, как в большой ванне. Вскоре туда «запустили» еще несколько детей, как мальков в запруду. Наконец, папа сказал:
