Из жизни карамели полностью

– Семь лет безупречного служения семье и Гиппократу… И ни одна душа, ни одна душа не была в курсе… Пока вы, провокатор…

Сердобольному Рыбе стало жаль несчастного Дягилева, опростоволосившегося не без его участия. Жаль настолько, что он тоже выпустил слезу солидарности.

– Вот что, доктор, – сказал Рыба. – Давайте забудем про этот разговор. Забудем, и все.

– Забудем? – Семейный доктор воспрял духом. – И вы никому ничего не скажете?

– Никому.

– Никогда?

– Никогда. Могила.

Безумная надежда мелькнула в глазах Дягилева, а его губы снова потянулись к губам Рыбы-Молота.

– Можно я вас расцелую? В знак признательности… За понимание.

Рыба снова с трудом увернулся от поцелуя и – совершенно непроизвольно – подпрыгнул и ударил доктора коленом в солнечное сплетение. Преданный слуга семьи и Гиппократа согнулся пополам и стал хватать ртом воздух.

– Не доводи до греха, – попросил Рыба и, приложив два пальца ко лбу в качестве прощального жеста (этот, не лишенный лихости жест он видел в каком-то фильме про жестокие нравы на кораблях US Navy), покинул процедурную.

Рыба-Молот решил больше не испытывать судьбу и не приставать ни к кому с проклятым стеклом: ведь совершенно неизвестно, какие еще гнусности могут выползти из обитателей поместья Панибратца. К тому же его ждал исполненный тайны и – возможно – опасностей вечер у мельницы на поле «ни для чего».

Рыба выдвинулся к мельнице чуть позже, чем того требовала Памятка: со всеми гомосексуальными и прочими перипетиями он совершенно забыл о штандарте французского маршала Сен-Сира. И вспомнил в самый последний момент, когда висящий перед глазами пункт с упоминанием о нем вспыхнул тревожным красным цветом, с таким же тревожным красным подчеркиванием каждого слова двумя линиями. Линии озадачили Рыбу, отослав прямиком к школьному курсу русс. яз., где долго и нудно разъяснялось: двумя линиями подчеркивается сказуемое. А подлежащее подчеркивается одной сплошной чертой, а определение – волнистой, а обстоятельство… Каким образом выделяется обстоятельство? И почему в одном несчастном предложении столько сказуемых? Этого не может быть по определению, которое, в свою очередь, подчеркивается волнистой… Уф-ф…

Так, в размышлениях о синтаксисе и пунктуации, Рыба добрался до Голубой гостиной, нашел буфет, нашел верхний левый ящик, оказавшийся незапертым в противовес остальным восьми ящикам. С максимумом предосторожностей он изъял штандарт, вернулся с ним на кухню, завернул в него судок и никем не замеченный выскользнул из дома.

Размышления о синтаксисе и пунктуации сменились размышлениями о том, почему же ему никто не встретился. Ведь обычно в доме и шагу ступить невозможно, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из обитателей. Занимающихся своими делами или шляющихся без дела, сплетничающих, подслушивающих и подглядывающих. Единственным приемлемым объяснением подобного мора было наличие в телевизионной сетке некоей информационно-художественной бомбы. Но черно-белое время «Семнадцати мгновений весны» прошло, а бело-пушистое время послания Президента Федеральному собранию еще не наступило.

Зато время заката не заставило себя долго ждать.

Рыба, прискакавший на поле «ни для чего» в тот самый момент, когда предпоследний пункт Памятки раскалился докрасна, а каждое слово в нем оказалось подчеркнутым уже не двумя, а тремя линиями, едва успел поймать тень от мельничного крыла. Она плашмя упала на одинокую сухую лиственницу, стоящую неподалеку. Немного покочевряжившись и посучив мертвыми ветками, лиственница таки растворилась в воздухе, а на ее месте возник слегка подрагивающий силуэт Спасской башни.

Нихерасе! – разинул варежку Рыба-Молот. – Вот интересно, московские власти в курсе или нет? Впрочем, Спасская башня радовала повара недолго: ее сменил Биг-Бен, затем настала очередь Тадж-Махала, затем – пирамиды Хеопса, затем – еще одной пирамиды (безымянной ацтекской), затем – покосившейся башни из Пизы, Стоунхенджских столбов, базилики Сакре-Кер и Дворца пионеров у Аничкова моста. После Дворца пионеров в слайд-шоу наступил небольшой перерыв, за время которого Рыба успел высморкаться, сплюнуть, подпустить шептуна и едва не выронить из рук судок с кашей-микс. Перерыв закончился явлением среднестатистической сказочной башни в стиле «неоготика». В отличие от всех предыдущих архитектурных шедевров, башня не дрожала и не выглядела как мираж в пустыне. Из чего Рыба сделал вывод, что это и есть искомое строение.

И смело (как и было предписано в Памятке) направился к ней по невесть откуда взявшейся дороге из желтого кирпича.

На воротах (при ближайшем рассмотрении оказавшихся самой обыкновенной пуленепробиваемой дверью с глазком и со ста степенями защиты) висела скромная табличка:

«ВОСТОЧНЫЙ ПАНИБРАТЕЦ».

Вот она, башня-призрак с подземным ходом, ведущим прямо в Китай!