– Охереть! – восхитился Пупу. – А у тебя какие ассоциации?
– Разные.
– А самые основные?
– Ну, не знаю… Землетрясение в двенадцать баллов…
– Опа! Это как раз то, чего мне не хватает! А взрыв Государственной думы подойдет?
– Не исключено.
– А взрыв Пентагона?
– Возможно… Но вы тогда будете под завалами, а не наоборот.
– Годится! А камбоджийская тюрьма, где жара, влажность, паразиты, тридцать человек на один квадратный метр и забитый сток вместо параши?
– Вот это ближе к теме, – со знанием дела заметил Рыба-Молот. – А вы были в камбоджийской тюрьме?
– Еще нет, но хотелось бы побывать…
– Побываете. – Рыбе нравился экстремал Пупу, и он искренне хотел, чтобы все венценосные желания рано или поздно исполнились. – Только хорошо бы все-таки отправить вашу мухер прогуляться… Подышать свежим воздухом. Вон у вас ботанический сад под боком…
– Слышь, мухер! – Пупу повернул болливудскую набриолиненную голову в сторону Кошкиной. – Пойдешь прогуляться в ботсад, пока суть да дело?
– И не подумаю, – фыркнула Кошкина.
– Желание женщины – закон, – подвел черту Третий-или-Пятый-в-Династии и протянул руку к свинцовой тубе.
– Я сам! – веско сказал Рыба, перехватывая свинец. – Доверьте эту операцию специалисту.
– Сам так сам. Валяй!
Террорист-малаец, принявший мученическую смерть у себя на исторической родине, учил Рыбу-Молота, как подходить к асафетиде: примерно так же, как к девственнице пятнадцати неполных лет от роду; ни одного лишнего вдоха – сплошной выдох. Ни одного лишнего движения – только те, что ведут к цели.
Так он и поступил: вдохнул в себя побольше воздуха, на счет раз открыл тубу, насчет два выудил из нее тубу поменьше, на счет три вынул из тубы поменьше стеклянный сосуд с плотно притертой пробкой. На дне сосуда хорошо просматривалась омерзительная липкая масса, состоящая из кусочков вещества, по форме напоминающих миндальный орех.
Эти миндалины и вытащил Рыба и, перемешав с кофейными зернами, сунул в кофемолку. Не прошло и тридцати секунд, как по студии распространился убийственный запах. Похожий на чесночный, но гораздо, гораздо более концентрированный.
– Охереть!!! – в своей обычной манере прокомментировал Пупу, а Кошкина немедленно свалилась в обморок прямо под карусельную лошадь.
Минут десять Рыба-Молот священнодействовал у конфорки, по очереди и строго порционно добавляя перец кубеба, перец Леклюза, псевдоперец кумба и райское зерно. От шеф-повара он добавил еще немного тростникового сахара, немного морской соли для ванн и заполировал варево лаймом пополам с лимоном. Теперь оставался еще один крошечный компонент, купленный Рыбой на рынке. Именно этот компонент (приобрести который можно в любом ларьке за сущие копейки и который Рыба всегда хранил в секрете) запускал все скрытые в напитке механизмы и служил завершающим мажорным аккордом.
Все то время, что шел процесс, Пупу подавал реплики о биологическом оружии нового типа, о химическом оружии нового типа и о сверхмощной бомбе, способной стереть с лица земли половину человечества. Вторая половина при этом мутирует в звероящеров и ископаемых рыб-латимерий. А в дверь непрерывно кто-то звонил с требованиями прекратить несанкционированные химические опыты и угрозами вызвать милицию, ОМОН, спецполк ГИБДД, министра Шойгу и мэра Лужкова.
– Пошли на хер! – орал им в ответ Пупу. – Я сам милиция! Я сам Шойгу! Я сам – Лужков!
Когда «Чертов кал» был готов, Рыба осторожно налил его в чашку из тонкого китайского фарфора и с почтением преподнес Пупу
– Прошу! – пролепетал он.
– А сам?
– Никогда не ем и не пью то, что готовлю. Только пробую в небольших количествах.
– Ясен пень! У меня то же самое. Ну, на что ставишь? На взрыв Госдумы, взрыв Пентагона или на камбоджийскую тюрьму?
– На землетрясение в камбоджийской тюрьме, – подумав, сказал Рыба.
– Посмотрим!
Лихо перекрестясь на постер группы «Led Zeppelin», постер Боба Марли и портрет Уинстона Черчилля, висевшие на стене друг под другом, Пупу сделал первый глоток, а потом без перерыва – второй и третий. После третьего все и началось: глаза у Пупу округлились, потом стали квадратными, потом – трапециевидными, потом – сузились, как у китайца, и тут же выпучились. На четвертом глотке послышался легкий треск – это на трусах венценосного лопнула резинка. Трусы упали на пол, а освобожденный Пупу, наоборот, взмыл к потолку.
– Охереть! – протрубил он с высоты в два метра шестьдесят сантиметров. – Охереть! Охереть!..
Рыба на всякий случай заслонился портретом Мартина Лютера Кинга, стоящим у стены.
А Пупу продолжал бесчинствовать: на лету он подхватил трубу от граммофона и с хохотом водрузил ее на голову Рыбы-Молота (даже Мартин Лютер не помог). Второй вираж ознаменовался выбросом в окно одного из ламповых радиоприемников. Причем посыпавшиеся вниз стекла вызвали новый прилив яростных соседских воплей.
