Это наглое зло могло бы быть лишь маленькой раковой опухолью на теле человеческого общества, если бы не породило тектонические сдвиги глобального масштаба. Началось новое переселение народов, к которому многие страны оказались не готовы. Огромные массы людей двигались по морю и по суше, как в древние времена. Для них не существовало границ. Одновременно в другом месте возник новый братоубийственный конфликт, сопровождавшийся кровопролитием, а также потоками лжи, ненависти и агрессии с обеих сторон.
Виоланте вслушивалась в свою ораторию и вдруг осознала, что ее музыка созвучна катастрофам, происходившим в мире. Она уже договорилась и с оркестром, и с хором, которые были готовы исполнить «Судный день». Но найти место, где можно было бы поставить столь грандиозное произведение, пока не удавалось.
– Тебе не кажется, что моя музыка пророческая? – спросила однажды Виоланте мужа. – В ней слышны все те ужасы, которые происходят сейчас в мире.
– Да, – мрачно ответил Гейн. – И меня это беспокоит.
– Почему? Это ведь лишь искусство.
– Кому известно, какова связь между искусством и жизнью?
– В моей оратории светлый финал.
– Звуки современного мира – не звуки твоего финала, – серьезно заметил Гейн. – Это звуки вступления к твоей третьей части. Зловещие звуки.
– Не ты ли говорил, что третья часть – самая яркая в моей оратории?
– Я предпочитаю вторую, ты это прекрасно знаешь. Финал второй части ничуть не слабее в музыкальном отношении.
– Но лишь третья часть оправдывает название оратории, – возразила Виоланте.
– Согласен. Однако музыка там ужасная. В ней одна боль и никакого света. И так вплоть до самого конца.
Виоланте надоело спорить с мужем насчет третьей части оратории. Он признавал за ней художественные достоинства, но не принимал ее с человеческой точки зрения.
Мир становился все более зыбким. События сменяли друг друга как в калейдоскопе, легко переходя от драмы и трагедии к абсурду и затем исчезая в небытии. Порой все возвращалось на круги своя; иногда даже пробивался луч надежды. Виоланте вела переговоры с руководителями концертных залов и стадионов насчет исполнения своей симфонической оратории. Одни не проявляли интереса, другие не говорили ничего определенного. Находились и такие, кому не нравилось название оратории. Виоланте возмущалась – в ораториях издавна использовали библейские аллюзии и библейские темы, как можно этого не понимать! И все же она стала задумываться: не из-за названия ли ее произведение не хотят ставить на сцене? Виоланте уже была готова переименовать ораторию, как вдруг зал для ее исполнения нашелся. Она собрала хор и оркестр и начала репетиции.
Наутро после того, как была определена дата первого исполнения симфонической оратории «Судный день» и сообщение о премьере появилось на афише, Виоланте получила странную посылку. Обратного адреса не было. Надпись на конверте гласила: «Отправить королеве Виоланте в день, когда станет известно о премьере ее оратории». Внутри был диск. Виоланте установила его трясущимися руками и вздрогнула, когда увидела на экране строгое и печальное лицо Князя.
– Здравствуй. Когда ты будешь смотреть эту запись, меня уже не будет в живых. Мой путь подходит к концу.
Раньше я считал, что лучшей защитой от зла является легкое и непринужденное отношение к жизни. Мне казалось, что таким образом я становлюсь неуязвимым и могу без труда делать то, к чему стремился с юности: предотвращать и смягчать несчастья, наползающие на людей. В моей жизни не было ничего, кроме этой задачи. Потом я встретил тебя. Я любил тебя, но я не видел, чтобы ты могла или хотела разделить со мной мой путь. Ты искала себя и вовлекла меня в свои поиски. Я любил тебя, но я был почти рад, когда ты встретила и полюбила Гейна. Гейн выбрал семью и тебя, я – одиночество и благо всех.
Ты считала, что гибель Счастливой Страны никак не повлияла на меня. Ты ошибалась. Я видел, как мир подбирается к краю пропасти, и моим делом было предотвратить его падение в бездну. И когда возник тайфун, грозивший уничтожить ту часть мира, из которой я родом, я позволил этой стихии сбить меня с ног и приковать к инвалидному креслу. Жертв было очень много, но в разы меньше, чем могло быть.
Отныне мне более не требовалось изображать веселость. Я закрылся от окружающих и ограничил общение теми, от кого зависело установление мира на планете, а также погрузился в молитву и медитацию. Все поверили в то, что я сломался.
Приехала ты. Тебя обуяла гордыня творца гениального произведения, и ты хотела говорить со мной только о своей музыке. Не о нас, не о мире, только об оратории. И ты поверила в видимость, как и другие.
