Кто тут еще присутствовал из знаменитых личностей? Порохов, который теперь, конечно, выдвинулся, побыв на месте Лугового, Панов Николай Николаевич, Генеральный конторы по выхлопным трубам, ПЗ, уверенный и спокойный… как танк. Кстати, единственный среди всех, кто поздоровался с Потаповым за руку. Остальные считали это для себя неудобным, что ли. Впрочем, Панов весьма дружески подмигнул ему… когда увидел, что Потапов сидит рядом с Луговым. Был тут и сам Петр Григорьевич Сомов. Даже председатель комиссии Краев был у него в подчинении — не шутка! Краев — молодой, подающий надежды… службист. Говорят, вроде талантливый был. А теперь — черт его разберет! На министерских хлебах, на этих бумажках и циркулярах, когда к науке ты имеешь отношение только руководящее…
С ним рядом сидел Илюша Белов, зам. И еще Потапов заметил молодого инженера, совсем парнишку. Подумал: раз сюда взяли, значит, толковый. Или говорить умеет что положено.
— Позвольте мне зачитать заключение нашей комиссии. А затем прошу высказывать свое мнение, — сказал Краев суховато.
Далее он зачитал бумагу, составленную хорошим инженерно-литературным слогом. Собственно, не бумагу, а семь страниц машинописи, с которыми все присутствующие здесь были знакомы. Но таков уж существующий порядок: заключение должно быть обнародовано, что называется, официально. Это был в самом деле толковый документ и абсолютно объективный. Лишь в начале назывным порядком фигурировали фамилии Потапова, ПЗ и Лохова Евгения Ильича, и. о. директора Озерновского завода. Того самого Лохова, который представил все дело в невыгодном для Потапова и в выгодном для Олега свете. Теперь и ему досталось на орехи в золотых бумажках!
Дотошная комиссия выяснила, что соединение «прибора» и выхлопной трубы произведено было с недостаточной тщательностью. Утечка получалась в общем-то чисто теоретическая. Но все ж была, и Лохова за это грели — Потапов мог праздновать хоть и пиррову, а все-таки победу!
Однако он ничего не праздновал. Теперь, когда всеобщее внимание уползло с его физиономии, он опять остро ощутил свою печаль. И усталость. Он был словно старый овин, который вроде все крепок-крепок, но вот шел мимо пьяный мужик, выбил плечом подпорку, и стал овин кособочиться, съезжать. Будто еще стоит, а сам все валится да валится.
Вот и он так, Потапов… То есть, конечно, совсем не так! Однако ж подпорки не хватало. И вот он кособочился, скрипел. И что ни порыв ветра, то все больше и больше валился на бок.
В некоторые моменты он заставлял себя собраться и тогда отчетливо слышал, что говорили на этом очень важном для его судьбы собрании. Они говорили все об одном — о мере ответственности Потапова за случившееся. «Нос» — это был его прибор. И вторая подпись под документом о начале испытаний тоже была его подписью. Неприятности же, которые последуют (и уже следовали) за столь непоправимо прерванные испытания, исчислялись целыми армадами грозовых туч. И сколько там было молний, в тех тучах, — это просто уму непостижимо. Все их обрушить на Потапова не было никакой возможности. Многие, очень многие огненные стрелы должны были грянуть на голову Панова, и ПЗ, и Сомова, и других, кто здесь сидел.
Но существовал некий психологический нюанс. Если бы сейчас они решили осудить Потапова на всю катушку, то большая часть молний, предназначавшаяся им, вышестоящим и «рядомстоящим» товарищам, вообще бы не грянула. Потому что уже создался бы эффект сурового, принципиального наказания. И возникала бы та известная ситуация, про которую поется: «Это стрелочник, это стрелочник, милый стрелочник виноват…»
К тому и шло их собрание, с некоторыми полемическими отклонениями, но шло. И Потапов понимал, что в этом было даже не столько чувство самосохранения, сколько объективный подход к делу. Такие испытания — это вам не пяток бракованных деталей, их не спишешь, сказав, что, мол, бывает, дело житейское, в данном случае никто не виноват, даже и бедный интриган Лохов, который недоприказал сохранять при соединении трубы и «прибора» особую тщательность.
Здесь невозможно ссылаться на непредвиденность происшедшего, невозможно сказать, что, мол, срыв произошел в связи с обнаружением нового явления природы, потому что сейчас же ответят: «Да вы что, да кто же вам такую бумагу подпишет?! Новое явление? Значит, надо было его учесть — сперва открыть, а потом уж заниматься испытаниями. На то вы и научные работники».
Исторически известно — наука невозможна без ошибок. Так оно и называется даже: метод проб и ошибок. Но в интересах дела необходимо было сказать, что ошиблась не наука, а отдельный научный работник, не метод, а его частная методика…
И вот все высказались наконец.
— Какие будут предложения, товарищи?
