— Элла Николаевна! Мы с вами едва знакомы. И к тому же… — он посмотрел ей в глаза, и она улыбнулась. — Но честное слово, произошел тот единственный случай, который… Словом, Элечка! Я в вас совершенно неприлично влюблен. И умоляю вас каким-нибудь чудом стать моею женой!.. Что вы мне ответите?
Видно, сам господь бог надоумил ее.
— Я отвечу вам завтра, Стас, — произнесла она очень серьезно. А естественное волнение еще прибавило ей искренности. — Отвезите меня, пожалуйста, домой.
Конечно, Элка его не любила! Но скажи она это сейчас, было бы испорчено впечатление от этого чудесного вечера…
Дома Элка смыла тушь и грим. И поплакала немножко. И снова сама себе твердо сказала, что нет и никогда… Да и что, в самом деле, куда? От Потапова? Они же одиннадцать лет вместе… И как же Таня… Конечно же, нет!
Назавтра он позвонил ей в нелепые для подобных объяснений двенадцать часов дня. И она сказала все, что говорят женщины в подобных случаях: и про «вы чудесный человек», и про «я была очень тронута вашими…». Ну и так далее.
— Вот, Элечка, — сказал он очень грустно, потому что исчезало то, на что второй раз он не решился бы никогда. — А ведь я знал, что вы мне скажете это… Нет, я надеялся, конечно! Но я знал…
И Элка поняла, что недооценила этого человека…
— Стас! — сказала она растерянно. — Дайте-ка, пожалуйста, свой телефон. И обещайте мне сами никогда не звонить.
— А когда позвоните вы?
— Наверное, тоже никогда.
Он продиктовал телефон, попрощался, и она положила трубку.
Приехал Потапов, побыл месяца полтора и снова уехал. Элка сходила разок в консерваторию, но ни старухи той, ни Стаса она не встретила.
Ни разу не обозначившись за две недели отсутствия, вернулся Потапов, уволок ее отдыхать по оскорбительным, в сущности, горящим путевкам Лугового. И там, и прежде в Москве, и в отсутствие его, и в присутствие Элка чувствовала себя одинокой, почти оставленной. Хотя он время от времени ходил с ней куда-нибудь: чаще в гости, реже в кино. И когда он являлся с работы в достаточной степени рано (что случалось, впрочем, не так уж часто), они, проверив, хорошо ли спит Танюля, делали то, что в «Декамероне» называют «заниматься любовью». Но Элке казалось, что они занимаются бывшей любовью.
Потом Потапов, намучившийся за день, засыпал на полуслове, а Элка лежала с открытыми глазами, слушала почти невесомое дыхание Тани и тяжелый сап Потапова. Эти два звука то соединялись, то опять разлетались в разные стороны… Я несчастлива. Но зато я спокойна, чего же мне надо еще? — думала Элка.
А грусть в ее душе все росла.
Вот так оно тянулось да тянулось. Раньше Элка не знала, что именно тянется. А теперь знала: тянется их нелюбовь. Наконец после какой-то очередной ссоры или обиды она, скорее назло Потапову, позвонила Стасу… Прямо из дома творчества. А когда вернулась в Москву, то встретилась с ним раза два. «Вы хотели меня видеть — пожалуйста!» Ей, конечно, очень повезло, что Стас в нее так влюбился.
Почему же она с ним встречалась? По легкомыслию? И да и нет. Ей было хорошо оттого, что на нее без конца смотрят, и слушают с влюбленным почтением, и мечтают хотя бы руку поцеловать! Когда-то все это умел и Потапов.
Они уезжали куда-нибудь в лес, часа на два, пока у Стаса считался обед. Сидели на каких-то пеньках, ели Элкины изящные бутерброды, потом мчались в город. Несмотря на свою рафинированность, машину Стас водил великолепно, как хороший таксист.
Вообще в нем пропадал кто-то другой — не сделанный до последней буковки и запятой, а настоящий кто-то! Удалая езда и любовь с первого взгляда — разве не подтверждения тому?
А может, она сама начала потихоньку влюбляться в него?..
Потапов отправился в очередную командировку, Танечка была у бабушки, и Элка виделась со Стасом каждый день. Возвращаясь домой, садилась у своего любимого трельяжа, говорила себе: ну что, ну сколько же это все может продолжаться, а?.. Он все еще ни разу ее не поцеловал. И если б не любил, то, наверно, давно бы уж прекратил эти встречи. Любил! И ей надо было на что-то решаться!
Вот мне хорошо, когда я с ним встречаюсь, я чувствую себя женщиной, я чувствую, что меня любят. И если я захочу… если я смогу, так будет всегда… ну или очень долго.
В тот день он освободился около четырех — сбежал с приема у японских торгашей.
Элка села рядом. Стас тихонько тронул машину, вопросительно посмотрел на нее.
— Поедемте в лес…
Он кивнул слишком беспрекословно, и Элка поняла: у него были какие-то другие планы… Ничего!
Они выехали на окружное шоссе. Стас безжалостно нагонял и оставлял позади грузовики, «Волги», автобусы, «Жигули». В этом было нечто похожее на охоту.
— Помните этот съезд? — сказал Стас. — Не помните? Мы тут были. Очень красивый кусочек: шоссе и березняк.
Они перебрались на третьестепенную шоссейку и почти сразу попали в тишину, в безмашинье. Остановились. Деревья стояли тихо. Землю покрывала кора подсохшего к вечеру старого снега. Березы были уже белей него.
