Они вылезли из машины. По этому насту пошли в белый лес, как в туман. За березами еще виднелось шоссе и темно-зеленый их «жигуль»… Господи, подумала Элка, весна, березы, мужчина и женщина — как в плохом кино… Но подумала об этом как-то не по-настоящему. А по настоящему ей здесь нравилось. И все волновало!
— Стас, вы все еще любите меня? — голос сорвался. Стас подошел и крепко взял ее за плечи. И было видно, какое это для него огромное событие — взять ее за плечи. — Знаете, Стас, я тоже вас, к сожалению, люблю!
Она заплакала, уткнувшись в его не то шотландское, не то норвежское кашне, и знала, что накрашенные глаза сейчас растекутся. Но говорила себе: пусть, пусть он увидит, какая ты на самом деле. И плакала еще сильнее и была уверена, что он ее не разлюбит.
«Я стала любовницей».
Ей всегда не нравилось это слово, унизительное для женщины… Так ей казалось…
Жила изо дня в день и не могла привыкнуть к своему нынешнему существованию!
И в то же время она продолжала с ним встречаться. Торопливо садилась в машину, и они сразу ехали к нему на Кутузовский. Элке было и стыдно, и хотелось ехать туда… Господи, как же хорошо — чувствовать себя женщиной, женщиной, женщиной! Положишь ногу на ногу, откинешься в кресле…
Но дальше-то как жить?
Прежде она не боялась никого… Хотя с Потаповым все равно бы, конечно, были неприятности. Но тогда Элка могла бы любому сказать: кто он? Да никто! Просто мой знакомый. И подите вы к черту.
Теперь она дрожала, что ее увидят где-нибудь случайно, что заметят в чужой машине. Наверное, она бы снова стала говорить, что это просто знакомый. Но это уже значило врать, извиваться. И она боялась — даже не того, что не сумеет. А того, что придется. Она боялась самой себя.
Когда приехал Потапов, стало совсем худо… Не дай-то бог никому попасть в ее положение! Сколько в нем страха, стыда, старения… Радость объедками, клочками. А страх всегда!
Уж не надо о том и говорить, как ее ревновал Стас. «Эля! Ну почему ты не можешь от него уйти? Ну что еще для этого надо сделать?! Почему ты сама себя обрекаешь на жизнь нечестной женщины?» Она отворачивалась и плакала.
Опять на что-то надо было решаться…
Как это «на что-то решаться», она себе говорила, разве ты не решила еще? Она приходила в отчаяние от самой себя. Но попробуйте вы расстаться с человеком, с которым знакомы тринадцать лет и который вам одиннадцать лет муж… Да он тебе уже стал роднее матери, хотя, может, и не такой уж любимый. Ты его знаешь до последней запятой, ты к нему привыкла, у вас куча общих друзей, у вас, в конце концов, общее хозяйство… Уж не говоря про Таню… Ох, как жить-то тяжело!
Но как же ты дошла до такой ситуации?!
Дошла. Устала быть тягловой силой семьи, устала быть невидимкой. Встретила человека, который оценил… Если б Стас относился к ней хоть немного по-иному, ничего бы не было и в помине!
Но теперь она все-таки решила: со Стасом порвать! Она виновата перед Потаповым. Но ведь и он виноват перед ней. И ей было за что ему отплатить. А теперь все. Забыть. Понять, что произошла ошибка. Поправимая. Ей не так уж долго осталось быть женщиной. И все это время она будет женой Потапова!
Надо только сказать Стасу о своем решении… Она не могла! А Потапов все продолжал быть так невнимателен к ней. Он не изменял, Элка знала: у него и времени-то на это не было. Теперь, когда существовал Стас, она понимала, как невнимателен к ней Потапов.
Бог знает какой бы у всего этого вышел конец… Вдруг случилось — она поняла, что беременна.
Сейчас же ей начало казаться, что у нее непомерно обострилось обоняние. Это она помнила отлично, когда была беременна Таней. Они отправились с Потаповым в кино. Элка села и вдруг почувствовала, как к ней начали сползаться все запахи зала. Духи, табак, через ряд сидел кто-то выпивши. От стены кто-то волнами дышал на нее чесноком. «Тебе плохо, Алик? А ну-ка пойдем отсюда…»
Сейчас ей казалось, что это ощущение пришло снова. Ей чудились запахи: масляной краски или вдруг необыкновенно кислый запах черного хлеба… На самом деле не пахло ничем, но казалось, что пахнет. Элка замирала, прислушиваясь к себе. И тогда ей начинало мерещиться, что ее будто подташнивает. Машинально она брала сигарету и торопливо, резко откладывала ее: а вдруг теперь нельзя!
Эх, не надо бы сейчас ей нервничать. Она нервничала! И ей не с кем было поделиться. Со Стасом? Но ведь она решила остаться с Потаповым… Потапову сказать? Но как же скажешь ему о чужом ребенке!.. Вот тебе и о чужом… Это для Потапова он был чужой. А для Элки такой же родной, как Таня!.. Даже маме она ничего не могла… Маме все можно. Только не это!
Она пошла к врачу. Та дала ей направление на анализ. Результат? Будет готово в тот же день.
Она сидела перед трельяжем. В среднем зеркале видела свою физиономию, по которой текли слезы. В левом — крохотную, но все ж видимую морщинку, которая ползла от края глаза к виску. В правом — выбившуюся из-под заколки прядь. Слезы сперва наполняли глаз, а потом сбегали вниз по уже проторенной дорожке.
Надо решать. Снова надо решать.
