Потапов как-то слишком решительно вышел на середину мостовой, остановил такси. Он думал, что Сева сейчас спросит его — о чем-нибудь таком, на что неохота отвечать. Севка не спросил. Смотрел себе в окно, курил папироску. Потапов положил ему руку на плечо. Встретились глазами, улыбнулись.
— Мы все же куда? — спросил Сева.
— Ко мне. Соберемся по-быстрому — и ходу.
— Отлично! — сказал Сева, будто это и правда было отлично. — Мне как раз надо позвонить.
Сбрасывая вещи в походный свой толстенький портфель, Потапов услышал, как Сева в той комнате говорил в телефон:
— Машу, пожалуйста… Привет. Это я… Ну да, я, — он помолчал немного, слушая ее какие-то слова. — Ну конечно. Правильно… Просто с ума сойти, до чего верно ты обо мне судишь, — он еще помолчал некоторое время. — Ну так вот. Я уезжаю в командировку, на восемь дней. Если кто будет звонить… Нет. Ни заехать, ни приехать, ни наехать… Ага. И ты будь здорова.
Потапов услышал, как Сева положил трубку. Он хотел войти в ту комнату и остановился. Тихо присел на постель. Подумал: до чего ж мы с ним чуткие стали, просто до противного. Он меня оберегает, я его… Но продолжал сидеть.
Прошло несколько минут. Наконец Сева кашлянул и, видно уверенный, что Потапов ждет каких-то его слов, негромко сказал:
— Ты чего там затих? Бережешь мой покой?
— Я собираюсь, — ответил Потапов. — Буду готов через три минуты.
Он вышел из спальни, поставил перед Севкиным носом, прямо на стол, походный портфель. Неизвестно зачем, отправился на кухню… Вернее всего, для создания реалистической картины сборов.
И здесь он сразу обнаружил, что заходила Элка. И торопилась. На столике просыпано с десяток гречневых зерен. В пепельнице измазанный помадой «бычок»…
С каким-то грустным интересом Потапов раскрыл висячий шкафчик. Похоже, поубавилось кастрюль и прочей кухонной команды… Это у нее от матери — любовь ко всяким таким принадлежностям. Она какой-нибудь несчастный дуршлаг покупала, как хороший охотник заветную «тулку»… Сева заглянул к нему на кухню:
— Э! Да ты чего, Саш?
В каком же дурацком виде застал он Потапова: стоит человек и с тоскою смотрит на женушкины кастрюли. Позор!
— Сева. Давай относиться друг к другу менее бережно, а? Чего-то поднадоело!
Вышло это резче, чем ему хотелось.
— Пошли отсюда, Сев. Пообедаем где-нибудь — и на вокзал!
— Тогда пообедаем с водкой! — воскликнул Сева, словно в этом была вся его жизнь.
— Договорились!
Потапов давно не ездил в дальних поездах. И даже не просто давно, а очень давно. Наверное, с тех пор, как стал работать у Лугового. Дело в том, что их контора имела свой самолет. А Потапов в этом самолете имел свое постоянное место. Так он и передвигался по белу свету: от объекта до Москвы, от Москвы до объекта. Но говорить про это Севке казалось ему неловко, и он принял на себя роль неопытного в командировочных делах человека. Впрочем, он и действительно был неопытен по части железных дорог. Начисто забыл здешние ритуалы: чаепитие, обретение постельных принадлежностей.
В их купе ехала милая молодая женщина с четырехлетним парнишкой. Эти двое проделали огромный железнодорожный путь с восточных окрестностей БАМа, откуда-то из-под Тынды. И в поезде чувствовали себя отлично, совсем не замечали вагонного щелканья и лязга. Женщина вполголоса рассказывала о бамовских холодах. И о том, кто ждет их в городе Текстильном.
— Ну, кто тебя ждет в Текстильном, Ярославик?
— Дед Володя, — отвечал мальчик, надувшись.
— Он стесняется у нас, — улыбалась женщина. — А если бы не стеснялся, сказал бы: дед Голубчик! Ну, так кто ждет-то тебя, сына?
— Дед Володя, — повторил мальчик упрямо.
И железнодорожный этикет тоже подзабыл Потапов. Здесь можно хоть всю душу свою рассказать. Но имени почему-то говорить не полагалось. Так объяснил ему опытный поездной вояжер Севка, когда они вышли покурить. Вместе с ними вышел и четвертый жилец их купе, четвертый с половиной, как назвал его про себя Потапов.
Это был парняга лет двадцати. Он учился в Москве, а в Текстильный ехал проведать родителей перед началом сессии. По современной глуповатой моде, лучшим способом поведения он считал остроты.
Например, с довольно милой проводницей он разыграл сцену, что будто бы потерял свой билет. И только для того, чтобы на вопрос, какой у него был билет, плацкартный или купейный, ответить: «Охотничий!»
Севку из-за моложавости вида он принял за своего. И не переставая увлеченно красовался поминанием ресторанов, «баб», аэропортов и так далее, и тому подобным. Сева внимательно и серьезно слушал его, подкрякивая и подхмыкивая.
— Ты чего, Сев? — спросил Потапов, когда попутчик их удалился в туалет.
— Материал собираю! — Севка засмеялся. — Заметил, я все помалкиваю, да? Потому что я по физиономии из их поколения, а по разговору сразу станет заметно, что старик.
— Неужели ты об этом напишешь?
— А почему? Может быть, и напишу, — Сева пожал плечами.
Он вылечится, подумал Потапов, вылечится от этой Машки, к чертовой матери… Если уже не вылечился.
