Он думал, что сильно обрадуется Тане и ему будет трудно со стариками. Но все вышло не так. Он лишь передвигал шашки, как в поддавки. Изучал свое новое местоположение в обществе — роль приходящего отца. Он и повидался с Таней и словно не повидался с ней. И от этого болела душа. Но болела терпимо. Он говорил себе: наладится, это наладится. И верил: так оно и будет. Ведь он любил Таню, а Таня любила его.
У меня только одна любимая женщина — Танюля. Так он ответил теще на полупрозрачный ее вопрос о том, как дела. Ответ был несколько чересчур лихой. Но сейчас Потапов — с утихшей болью по Элке и с разросшейся по Танечке — неожиданно понял, что сказал теще невольную правду. Она-то не поверила, конечно, как раз из-за лихости. И даже пожалела его, подложила на тарелку еще полбифштексика. Но теперь выяснилось вдруг, что это правда.
Потапов ощутил странную пустоту на месте бывшей своей любви (да, все-таки любви, все-таки любви!). Он был словно недавний калека, который, забывшись, вдруг останавливается и хлопает себя по пустому рукаву…
Однако теща все-таки, видимо, заволновалась.
И через некоторое время завела разговор вновь. А что, мол, какие у Потапова планы — он ведь сейчас, кажется, в отпуске?
Да, в отпуске, отвечал Потапов, собираюсь уезжать. Про уезжать он ляпнул чисто случайно, по-мальчишески, чтоб задеть Элку, которой этот разговор явно будет передан.
— Что же, один или с девушкой? — спросила теща почти игриво, поскольку была женщиной, но и настороженно, поскольку была тещей.
— С товарищем… — сказал Потапов, вкладывая в это слово некую двоякость толкования. И тут же спохватился: куда это он в самом деле едет, с каким товарищем?
Сева ждал его, сидя на перилах террасы. Именно ждал. Ноги его свешивались на улицу, словно он в любой момент готов был спрыгнуть и пойти Потапову навстречу… Он, кстати, так и сделал.
— Привет, Сан Саныч! А я тут пока стихи написал. Голубеют небеса, наступает осень, ходят лоси по лесам, медленные лоси…
И дальше шло про этих лосей, как они бредут в солнечном сентябрьском тумане, в раннем утре. И выплывают, словно лодки, и пропадают опять. И тогда не угадаешь, где лосиные рога, где ветки деревьев. Стих был очень спокойный и красивый. И только странно, что весной Сева писал про осень.
Они стояли некоторое время напротив друг друга — невысокий Севка и огромный Потапов, — стояли и улыбались.
— Ну что? Гениальное произведение? — спросил Сева.
Продолжая улыбаться, Потапов кивнул.
— Слушай, Сан Саныч, у тебя как с деньгами?
— Ну… в общем, терпимо.
— Тогда поехали прокатимся на недельку в одно хорошее место. Отпуск ведь у тебя длинный, да?
— Сев, ты прямо читаешь мысли на расстоянии!
— Тоже об этом думал? Видишь, как у нас все одинаково!
— Вижу…
— Я тебя, Сан Саныч, отвезу в колоссальный край. Сплошные девушки. Слыхал такую песню: «Городок наш ничего, населенье таково…»? Вот именно туда я тебя и отвезу. Сплошные незамужние ткачихи.
— Выдумываешь, Севка! С какой стати мы туда поедем?.. Чего там делать?
— С девушками знакомиться. Ну и до некоторой степени в командировку. Помнишь, мы звонили?.. Я про этот Текстильный очерк писал. Ну и вроде им понравилось. Говорят: давай еще… И я тебе скажу по секрету, Сан Саныч, там красивых девушек буквально как… — он умолк, подбирая сравнение. Потом засмеялся: — Да, в общем, сам увидишь!
Они весь вечер провели в дурацких планах, как проведут эту неделю в том текстильно-камвольном крае.
— А что это такое — камвольный, Сев?
— Некультурный же ты, Сан Саныч. Камвольное производство — это когда делают ткань из шерстяных ниток.
— Не делают, а ткут, понял?
— Понял-понял…
А Потапов все думал: да неужели мы правда туда поедем?.. Зачем я туда поеду?.. А Сева продолжал рассказывать про тамошних девушек. Но Потапов нисколько ему не верил. Потому что знал: Сева думает только про свою Машу!
— Пойдем спать, Сев.
— Не веришь, да? А вот слушай! Там знаешь какие девушки? Как дети в детдоме… Ты бывал когда-нибудь в детских домах?.. Ну и вот, а я бывал, знаешь, у них кто самый любимый человек? Доктор! Они для него согласны на укол, на перке, на что хочешь. Доктор потому, что не со всей группой разговаривает, а с каждым отдельно. Им вот этого вот и не хватает… — он задумался. — Даже не ласки, а… понимаешь… индивидуального подхода. И тем девушкам из Текстильного, по-моему, тоже.
— Здорово как ты сказал, — удивился Потапов.
— Естественно, — почти серьезно ответил Сева. — Я же писатель.
Потапов в это почти не верил, но тем не менее они и в самом деле купили билеты. Потом поехали к Севке в мастерскую захватить то, что необходимо мужику на неделю житья — пару трусов, пару рубах, пару носков.
Они шагали по знакомым Потапову местам, по площади Разгуляй, которая давно уж перестала быть площадью из-за тесно сгрудившихся домов, а была всего лишь перекрестком, на который стекались с разных сторон четыре улицы.
