Таня отчего-то припомнилась ему совсем маленькой, в первую весну своей жизни. Ей было лишь несколько месяцев, и врачиха сказала, что в июне или в конце мая, когда солнце достаточно разгорится, «девочке будет полезно принять несколько ультрафиолетовых ванн». Это была старая врачиха, сама она жила, быть может, последнюю свою весну. И оттого врачихины слова молодой Потапов слушал с чрезвычайным вниманием и серьезностью. Помнится, он тогда же на субботу и воскресенье притащил из лаборатории секундомер. Но по нервности не тот, какой нужно, не нормальный отмериватель секунд, а ненужно-особый, который ловил десятки и, кажется, даже сотки. Им почти никогда не пользовались. Он был опальный и оттого чуть заржавленный, как, наверное, ржавел бы скальпель в дружной компании кухонных ножей.
И вот Потапов с этим чудо-секундомером в руках ждал, когда Элка вынесет голенькую Таньку в сад, чтобы положить ее на ковер, покрытый простыней.
Они оба слегка нервничали, но были счастливы. Но при этом — как теперь понимал Потапов — из бурного моря любви уже выплывали в гавань, название которой Семейные отношения… Или я что-то не то… Он аккуратно свалил пепел на край тарелки с бывшим холодным ужином…
А Таня была в ту пору удивительно вся ровненькая, не худая, не толстая. И только с перевязками на запястьях и на лодыжках, какие бывают у грудных детей.
И еще она была абсолютно белобрысая. При Элкиной каштановости, при его собственных почти черных волосах это казалось странным и будило в Потапове какую-то дремучую тревогу. Хотя он знал-точно, что Элка — это крепость. Да и она его любила! Как, впрочем, и он ее. А корабль их вплывал в ту самую гавань…
Элка положил Танечку на ковер, и та лежала на животе с совершенно бессмысленной и счастливой мордахой среди огромных, словно бы чуть расплюснутых, о пространство одуванчиков, среди облитой миллионами люкс свежей и сильной травы. И Потапов никогда не испытывал наслаждения более возвышенного и более простого, чем это… Никогда — ни раньше, ни потом.
Элка тронула его за руку, в которой колотился сорвавшийся с цепи секундомер. Да — было уже пора уносить Таню в тенек.
Потапов остановил сумасшедшую стрелку — словно хотел перед кем-то оправдаться: мол, вот, не больше, чем доктор велела. И потом тихо попросил:
— Давай еще немножечко!
Элка кивнула, и так они стояли над дочерью своей эти последние короткие секунды чистейшего счастья.
Потом он сам поднял Таню, всю пригретую солнцем, и понес в комнату.
Успокоенный этим чудесным воспоминанием, Потапов тихо пошел в ванную, заставил, а вернее попросил себя умыться, потому что от умиротворения его вдруг ужасно потянуло в сон. Потом он вернулся в большую комнату, где ему сегодня было постелено в знак презрения. Он разделся уже, что называется, вслепую, роняя штаны, пиджак и рубашку куда-то в небытие. «Я с ней обязательно повидаюсь, понимаешь?» — говорил он то ли себе, то ли Элке. Но это было уже во сне.
— Извини, ну а как ты собираешься ехать? Заказывать? Полдня терять?! Уж будь любезен, выйди на улицу и поймай!
«И остави долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим». Жди, как же! Коли уж ты провинился, значит, Элка прокатится на тебе сполна. Впрочем, он и сам чувствовал себя виноватым.
Он вышел. Ночная романтическая оттепель обернулась туманом, который лез за шиворот и в рукава. Машины били из-под колес длинными черными очередями. А ведь Потапову к тому же приходилось стоять на самом краю тротуара… Спокойно, настроение себе я портить не позволю… И буквально в конце этой фразы он увидел, что навстречу едет абсолютно свободное такси.
— Здрасьте, шеф! Поехали?
— А куда ехать-то?
— Спросили любителя задавать вопросы, почему он отвечает вопросом на вопрос. И ответил любитель задавать вопросы: «А почему бы мне и не отвечать вопросом на вопрос?»
— Чего? — удивился таксист.
— Все нормально. Поехали, шеф, — к этому времени Потапов уже сидел в машине, — сперва в этот вот дом, а потом за город.
— Только у меня…
— Заправимся! А если не завтракал — пошли накормлю. И хватит ваньку валять, ладно? У меня сегодня отпуск начался!
Таксист засмеялся:
— Ну вы даете!
Он был щуплый восемнадцатилетний мальчишка. А Потапов сидел рядом с ним здоровый, грузный — куда ж этому парнишке с ним тягаться!
Они скоро выбрались на трассу, проехали последний светофор, нырнули под мост окружного шоссе, которое, как известно, является официальной границей нашего города. Хорошо! Дорога черной стрелой уносилась среди совершенной белизны.
— Товарищ, закурить можно?
— Курите, — и сам закурил.
Их машина гналась-гналась за улетающими километрами и никак не могла их догнать. Настроение у Потапова потихоньку разгуливалось, даже, можно сказать, разгулялось. Он искоса глянул на Элку. Лицо ее было спокойным, мирным… Между прочим, когда они бывали не одни, а на людях, у них получалось даже лучше. Как-то они придерживались друг друга, помогали в случае чего, имели пяток-десяток совместных историй для застольного рассказывания. В общем, выступали единой командой… Как раз именно это сейчас и начиналось.
