Потапов осторожно взял ее за руку. Секунду она сидела, будто ничего не замечая, потом повернула к нему голову, улыбнулась, чуть прищурив глаза. Что там говорить, она была хороша! Не «еще хороша», а просто и безоговорочно хороша! И ей явно шли на пользу все эти сливочно-клубнично-медовые ванны. И Потапов ее любил!
Они свернули на плохонькую шоссейку, поплыли, переваливаясь с борта на борт. Элка, будто бы от качки, привалилась к нему, и он обнял ее за плечи. Так, в полном семейном уюте, они въехали в дом, где им предстояло отдыхать.
Спецслужбы, надо заметить, работали тут очень неплохо. Уже через несколько минут все было готово, и Потапов, взяв в одну руку чемоданы, а в другую Элку, отправился на дачу номер двенадцать. Они все тут были рассыпаны, стояли вокруг главного корпуса, словно дошколята вокруг воспитательницы. А сама территория представляла собою кусок леса, отгороженный забором. Ну соответственно, конечно, дорожки, фонари, что стояли в обнимку с деревьями. Тот же самый лес, но уже не привилегированный, продолжался за забором… В общем, место было красивое, особенно для зимы.
Дача номер двенадцать, близнец в семье таких же дач, была задумана как жилище на одного человека. Здесь имелась небольшая летняя верандочка, кабинет для работы, гостиная и спальня. Однако в ходе эксплуатации выяснилось, что использовать помещение таким образом нерентабельно. Когда Потапов заглянул в то, что раньше было спальней, он увидел неприбранную постель, различные элементы мужской одежды, а на столе журнал «Знание — сила» и блокнот, привалясь к которому дремала ученическая шариковая ручка. На мгновенье Потапову блеснула надежда, что соседом их окажется какой-нибудь тоже обычный человек — не писатель…
Двери и стены, надо сказать, были здесь хороши — толстые: если писателям теперь и не нужна, может быть, лишняя территория, то тишина им нужна по-прежнему… Потапов толкнул дверь напротив — это был, по мысли архитектора, кабинет. Собственно, ее следовало бы сразу закрыть: из щели слышался сухой с паузами стук машинки вперемешку с запахом табака — то есть понятно, что тут было занято. Но, сказать по совести, ему захотелось глянуть, что все-таки за творческая личность там обретается. Как ни верти, а раз живет с тобой в одном домике, придется эти две недели… дружить, что ли.
Картина открылась ему довольно странная. На письменном столе двумя довольно высокими стопками лежали книги. Сверху водружена была пишущая машинка. Перед этим сооружением стоял человек лет, пожалуй, двадцати пяти. Он читал лист, вправленный в машинку, и размахивал сигаретой, чем-то напоминая дирижера. Вид у него при этом был энергичный и недовольный.
Тут он увидел Потапова и Элку, глядящую из-за мужниного плеча.
— Извините, — сказал Потапов, — немножко не разобрались, в какую дверь войти. Мы теперь будем ваши соседи.
Человек кивнул им… Так кивают абсолютно посторонним людям — ну, тем, скажем, кто оторвал для вас билет в трамвае… Не придирайся, сказал себе Потапов, он ведь работает.
Взгляд его Потапов поймал лишь на кратчайшее мгновение — когда закрывал дверь. Это был спокойный взгляд, серьезный, отчасти изучающий, отчасти недовольный. Человек рассматривал их и одновременно затягивался своей «дирижерской» сигаретой…
Потаповы расположились в комнате № 3, то есть в гостиной — просторном таком помещении, про которое Элка сказала: «Метров двадцать пять».
Вместо рояля здесь стоял хороший двуспальный диван. А у другой стены кушетка — на случай, так сказать, инцидентов. Потапов сейчас же пошутил об этом с Элкой, и она рассмеялась. Она привыкла его прощать, этого Потапова, — так думал он сам. Она же думала по-иному: одиннадцать лет вместе, ребенка родили — ну не разводиться же из-за всяких его художеств… Вот так она рассуждала, словно ей предстояло еще прожить жизней пять или шесть.
Элка распаковывала чемоданы. Потапов, сев на кушетку, смотрел на нее. Так уж заведено было в их доме.
Она вытаскивала вещи и сразу их развешивала в шкафу. Ну несомненно, это были в основном ее вещи… Вдруг она поставила на стол бутылку водки, бутылку коньяка и бутылку вина. И это было, скажем по совести, чудесное и притом по-настоящему отпускное зрелище. Она повернула к нему торжествующую физиономию. «Ты гений!» — хотел он воскликнуть. И удержался. Ну невозможно же выкрикивать реплики, которые выкрикивают все, начиная от детсадовцев и кончая героями телеспектаклей.
— Ну что? Гениально? — спросила Элка. До чего ж они одинаково мыслили!
— Ты просто гений, Алиса! — ритуал есть ритуал. Вдруг ему пришла странная мысль: — Слушай, давай этого писателя позовем. Все равно же надо знакомиться.
