Во время гулянья, когда они считали, что поблизости никого знакомых нет, Потапов по совместительству с законной ролью отца играл еще и роль невслона. Вот и сейчас он как бы неожиданно подхватил Таньку под мышки, резко поднял…
— Ой! Невидимый слон, осторожней! — закричала Таня.
Потапов посадил ее к себе на плечи и пошел, слегка раскачиваясь то влево-вправо, то вперед-назад. Так, у них считалось, должны ходить слоны.
Затем начался следующий номер программы. Потапов спросил:
— Ну так что? Где блины, там и мы? Где с маслом каша, там и место наше, а?
Танька лишь засмеялась в ответ, ожидая чуда. Тогда Потапов вынул из кармана банан и протянул ей наверх. Он взял с собой три банана, а остальные отдал для всей компании. Таньке и этих трех хватит выше крыши. Сейчас он слышал, как Татьяна отдирает кожуру, и чувствовал запах спелого банана. Потаповская голова служила ей чем-то вроде стола.
— Куда поедем, Танюль?
— На мостик.
— А куда это?
— Ты едь, едь, я тебе проруковожу.
Знает слово — и понятие! — «проруковожу», не моргнув глазом заказывает такси для своей игры. И верит в невидимого слона… Что же такое акселерация? Ему захотелось о чем-нибудь спросить Таню, о чем-то не касающемся дела, а самому опять услышать в ее ответе отзвук этой непонятной акселерации.
Но не спросил. Потому что было в их… в их бывшей семье такое металлическое правило: когда Танька ест, спрашивать ее ни о чем нельзя. От кого же это пошло? Ну да, от самого Потапова и пошло. Это его всегда мама ругала, когда он пытался говорить с набитым ртом.
— Слон, а куда кожуру девать?
— Давай мне в карман.
— Эге, хитрый какой! Нетушки! Разве у слонов бывают карманы?
— У слонов, которые возят красивых девочек, которые любят бананы, у которых есть кожура, которую некуда девать…
Танька засмеялась — тоненько, как мышка. Она отлично понимала такие, выражаясь научным языком, лингвистические шутки, потому что очень даже весело и давно существовал на свете дом, который построил Джек…
Таня осторожно потянула отца за левое ухо, и это значило, что надо поворачивать налево. Они спустились к тому, что когда-то было речкой, а теперь превратилось в длинное болото, разбавленное цепочкой крошечных озер, а скорее прорубей в хищной густо-зеленой осоке. Прошли по дощатому мосту.
— Слон, эй, слон, хочешь, я сама немножко похожу?
Быть не может! Да неужели Танька заботится о нем?.. И спросил вполне беспечным голосом:
— А зачем тебе ходить?
— А потому что вдруг, может быть, ты устал, слонишка?
Верно, так и есть! Во как выросла Таня — уже заботится о своем престарелом отце.
— Слон! Ну что же ты не трубишь мне никакой ответ?
— Ответ, Танюля, будет такой: своя ноша не тянет.
— Какая своя ноша?
— Своя ноша какая?.. Ну ты же моя дочка, правда?
— Значит, я дочка слона? Значит, я слоненок, да?! — Танька засмеялась и, совсем забыв, что только что очень заботилась о Потапове, начала прыгать у него на плечах.
Начался березовый лес. Почти по-летнему зеленый, но еще по-весеннему прозрачный. Солнце, уже начавшее краснеть и тяжелеть, потихоньку сползало к горизонту. Березовые стволы на просвечивающем сквозь них небе казались плоскими, словно картонными и нарисованными, будто декорациями к какой-то сказке.
Потапов остановился, тихонько ссадил Таню на землю. Она стояла, маленькая, прислонившись к его ноге.
— Смотри, слон, елка…
Темная ель стояла среди хоровода берез как колдунья, пришедшая на свадьбу… Но Таня видела, оказывается, совсем иную картину. Она сказала:
— Да, слон? Похожа на нашу елочку?
— Похожа, — ответил Потапов. — Они подружки.
— А ты ее отсюда взял? — спросила Таня, и веря и не веря своему вопросу.
— Да, отсюда…
В марте этого года или в конце февраля, но уже в сильную оттепель они возвращались с гулянья. И Потапов, сам не зная зачем, а вернее всего по взрослой дурости, показал Тане их бывшую елку. Как всегда, как каждый год, елка была выволочена из дому после старого Нового года и брошена умирать возле мусорных баков. Однажды, возвращаясь с работы, Потапов увидел эту елку. Он узнал ее по картонному зайцу, древнему и облезлому, которого они забыли снять или не сняли специально.
И вот он подвел Таню к этой погибшей елке, никак ее заранее не предупредив. Лишь секунду она ничего не понимала, а потом вздохнула… да, именно вздохнула — не ойкнула, не вскрикнула. И потом заплакала, прислонясь к его большой отцовской ноге — точно как сейчас.
Потапов запоздало и отчаянно ругал себя идиотом, потому что чувствовал, какого горького горя влил в Танину душу. Но не решался ни соврать ей про то, что елка оживет, ни хотя бы просто увести ее. Есть такие ситуации, которые уже нельзя поправить, а нужно только пережить.
Таня все плакала… Обычно она находила выход из слез, обвинив кого-нибудь в своем горе: противный папка (если они ссорились) или противная дверь (если, не дай-то бог, прищемляла себе палец). Но в ту минуту она просто стояла молча и плакала.
— Ну хочешь, — сказал наконец Потапов, — давай этого зайца с собой возьмем?
— Ты что, не понимаешь? — тихо ответила Таня. — Его нельзя забирать. Пусть он с ней остается…
