Тогда Потапов поднял Таню на плечи, отлично понимая, что она грязными галошами испачкает ему пальто, и понес домой.
Елку он тем же вечером уволок подальше в другой двор. Тащил ее и чувствовал, что совершает подлость… А на следующий вечер, когда он вернулся с работы, Таня ему сказала:
— Я утром смотрю, а она куда-то ушла.
И опять Потапов не решился ей соврать какую-нибудь историю про волшебно-конфетное спасение погибшей елки, а только кивнул в ответ… Сейчас у живой, проснувшейся после зимы ели они вспоминали с Таней всю эту историю. Только, конечно, каждый по-своему. И Потапов подумал, что когда-нибудь, лет через десять, он снова напомнит Тане этот случай и расскажет, как все было на самом деле.
На самом деле… Они понимали эту историю совсем по-разному. И мысли у них получались разные. Таня вдруг спросила:
— Слон, а где наша слониха?
Они Элку никогда так не называли. Черта с два им бы Элка это позволила: еще чего — слониха! Да она небось и не знала о невидимом слоне. И Потапов со слабенькой, трусливой надеждой посмотрел на Таню: может, она что-нибудь не то имеет в виду?.. Нет, именно то! И он не знал, что сказать ей.
Он взял Таню за руку и медленно пошел вперед. Таня шла чуть сзади, как бы тянулась за ним.
Березняк скоро кончился. Это был не лес, а лишь маленькое озеро белых деревьев.
— А дальше там что? — спросил Потапов.
— Я не знаю, слон, мы сюда никогда не ходили…
«Слон» и Танин заинтересованный голос приободрили Потапова, он подумал, что опасность, может быть, миновала. Он снова посадил дочь к себе на плечи.
— Давай обследуем?
— Давай!
«Обследуем» тоже было словечко из их лексикона. Потапов широко зашагал по дороге, которая прямо, без всяких виляний шла через поле ярко-зеленой озими. Потапову хотелось рассказать Тане про озимь, про то, как она целую зиму сидит под снегом и ждет солнышка. Но страшно было нарушать молчание… Он вынул из кармана второй банан. Это был чудо какой красавец — весь желтый, пахучий и тверденький. Стало быть, в самом-самом соку.
— О-е-ей! — тихо воскликнула Таня. Она наклонилась и сама взяла банан из рук отца.
Ну обошлось, подумал Потапов, обошлось!.. Солнце уже сильно повело на запад. Но по-прежнему в природе было хорошо и спокойно. Северное полушарие планеты Земля переживало сейчас ту чудесную пору, когда по утрам все распускается и зеленеет, а вечерние сумерки долги и светлы.
У конца поля дорога повернула и пошла вдоль обрыва, настоящего обрыва, почти отвесного. Это был старый песчаный карьер. На дне его, уже успевшее обрасти осокой и кустами, лежало озеро странной, неприродной формы — похожее на латинское «Z». Потапов и Таня сели на сухую траву, свесив ноги с обрыва. Упасть тут было бы совсем не страшно — промчаться на так называемой пятой точке по рыхлому песку.
Потапов приобнял Таню за плечи, притянул к себе. Она вся умещалась в его большой руке.
— Тебе не холодно, слоненок? А то давай-ка садись вот сюда. — Он посадил Таню к себе на колени, осторожно положил свой подбородок на ее макушку, на мягкие, как у Элки, волосы… Господи, сколько же мне еще предстоит пережить!.. Но не шевельнулся, чтобы не тронуть Таниной спокойной тишины.
— Слон…
— Что?
— У нас у одного мальчика тоже нету папы… А у меня кого нет, тебя или мамы?
Это ему и казалось Таниной тишиной!.. И снова он не шевельнулся, даже не позволил себе напрячься.
— У тебя есть и папа и мама. Только… ну знаешь, по отдельности… ага, по отдельности. Сегодня папа, а потом мама. В этом ничего страшного нет. Так у многих бывает.
— У многих?
— Да.
Еще повечерело. Озеро внизу неподвижно и серебряно светилось, словно возвращало природе дневное тепло.
Вечер. Сейчас телевизор смотреть да чай пить. А в Москву об эту пору ехать мало кому охота. Видимо, так рассуждали и сами электрички и потому ходили редко — Потапову предстояло ждать на платформе минут двадцать пять… Всяк, конечно, знает это томление духа, сгорбленное высиживание на лавке, тоскливые мечты о хоть какой-нибудь книжке или газетенке, сосредоточенное и пустое пересчитывание проносящихся мимо товарных вагонов.
Впервые в жизни Потапов воспринял предстоящее ожидание без сдавленных проклятий в адрес железнодорожников, без горьких сетований на забытое чтиво. Он ни к кому не опаздывал. Он улыбнулся сам себе и сел на лавку. Ему не было холодно, у него ничего не болело, сигареты — добрых полпачки — лежали в кармане… Вот съесть он, пожалуй, чего-нибудь съел бы.
И тут Потапова, что называется, осенило. Он, словно фокусник, полез в карман и вытащил последний из тех трех бананов, которые должен был отдать Тане… Долго он рассматривал и поглаживал этот нежданный подарок. Ощущал его чудесный запах…
Почему, кстати, говорят, и довольно часто: ощущал запах? Да потому что он бывает иногда просто удивительно осязаем… Теплые запахи и холодные — такое ведь тоже существует! Вот и еще одна связь, еще одна аналогия с еще одним органом чувств. А это значит… что же это все-таки значит?
