Каждый выведенный им знак гудел и звучал по-своему. Основные, основательные отвечали, на взгляд Потапова, густым баритоном. И это нравилось ему, как бы соответствовало его комплекции. А всякая вспомогательная чепуха звенела вроде осколков, мелких ледышек. Звук их проскакивал быстро, словно холодок по спине. Среди них бывал какой-нибудь один, который выпрыгивал, словно черт из табакерки. Он заставлял своим звучанием приглядываться к нему. И чаще всего это бывала ложь, ошибка.
Тогда Потапов шел назад до того места, где им был обронен сорняк, и беспощадно выпалывал его. И когда он делал это, раздавался сухой, как бы траурный шорох. Потому что убитая Потаповым мысль была его собственной мыслью. Теперь если кто-то и захочет проследить ход потаповских рассуждений, то помчится по благоустроенному шоссе готовых выкладок. И просто невозможно себе представить, что этот кто-то становится у обочины и станет заниматься розысками отринутого… Как сам Потапов брал какие-то формулы и понятия уже готовыми к употреблению, так и его теорию «Носа», такую новенькую, такую совершенную на сегодняшнюю секунду, когда-нибудь возьмут как готовый блок, как часть чего-то несравненно более совершенного. И скажут: недурно, мол, все сделано, математически весьма элегантно. Или наоборот: до чего ж коряво, скажут, ну да ладно, пока работает, и шут с ним!
Итак, если Потапов зачеркивал что-либо в своих записях, он зачеркивал навсегда… Впрочем, на этой войне вообще выживали очень немногие, в братскую могилу шли даже вполне надежные солдаты. К сожалению, они почти все оказывались лишь математическим аппаратом. А уж когда потаповская теория уляжется в некую пятистраничную статью, то все эти верные солдаты будут сидеть и лежать страшно сжатые под несправедливым прессом слов типа «несложно привести» (формулу такую-то несложно привести к следующему виду…) или «легко показать» (а если величины «фи» и «альфа» равны, то, используя математический аппарат, легко показать, что…) и так далее.
Вовсе не «легко показать» и вовсе не «несложно привести». Первопроходец, в данном случае Потапов, изрядно поломал над этим голову. Но такова уж традиция в изложении материала.
Во время работы в математическом шуме и музыке ему слышались иногда какие-то слова. Это он сам произносил их каким-то незанятым на работе участком коры. А почему-отчего — неизвестно. От азарта, что ли… Так мальчишка на контрольной зачем-то сидит с высунутым кончиком языка, словно сам себя дразнит.
Вечером, после дня работы — грохота, музыки, неясных разговоров — ему хотелось тишины. В тишине хотелось ему тишины. Несколько раз, не веря себе, он включал приемник. И скоро выключал его. Сидел на террасе, смотрел на облака, проплывающие по небу, на звезды, целыми компаниями выглядывающие из облаков. Отдыхал. Говорят, после умственной работы неплохо бывает пройтись или покопаться в каком-нибудь там саду-огороде. Но это все чистая теория. Он уставал именно физически. И притом так натурально — натуральнее дровосек не устает! Не хотелось ни рукой шевельнуть, ни ногой.
Однако мысли не могут долго стоять на одном месте. Вернее, они вообще этого не могут. Куда-то и зачем-то текут биотоки, возникают ассоциативные ряды… Как очень скоро убедилось человечество, выключенная ЭВМ — это слишком дорогое удовольствие. И выключенная МВМ тоже.
Мы сидим себе при свете звезд, при течении облаков, ни о чем не думаем. Вернее, так: мы думаем, что мы ни о чем не думаем. Но вдруг глядишь: из совершенно ровной глади, как бы из ничего вынырнуло понятие, причем вполне готовое, твое.
Сейчас, правда, это было не понятие, а образ. Потапову вспомнилась та девушка, что встретила его у Севкиных сосен. Идет навстречу и улыбается: «Во странный дядечка-то». А лет ей не больше девятнадцати. То есть, в сущности, Потапову дочка. Есть девчонки, которые как бы совсем не замечают потаповского возраста. А есть которые сильно замечают. Как и он сам… Да, как и он сам.
