Чтобы хоть как-то спастись, он сказал себе, что все-таки слова эти представляются театральными и выученными заранее. И тут же ему безмерно жаль стало Севу и… и себя! Неужели действительно они были театральными? Неужели так на самом деле не может быть? Хоть раз в жизни!
— И что же ты ей ответил, Севка?
— Ничего, — глухо сказал Сева, — встал и ушел.
Ну и дурак, хотел крикнуть Потапов, но, естественно, ничего он не крикнул.
Ну и правильно ты поступил!.. Не сказал и этого.
— Сев, а я и не знал, что у тебя велосипед.
— Вы еще много чего не знаете, Сан Саныч.
— А ты думаешь, она поедет, эта драндулетина?
— Сейчас увидим, — сказал Сева не очень уверенно.
— Так на черта тебе это вообще сдалось?
— Значит, сдалось.
Они накачали шины. Сева приподнял его, легонько стукнул о землю, велосипед подпрыгнул. Сева проехался вокруг дома, слез очень довольный:
— Ты когда-нибудь катался на итальянских велосипедах?
Потапов удивленно покачал головой.
— Это мечта, Саш, а не велосипеды! Но вот он черта с два бы прозимовал в заснеженном сарае, а потом бы куда-нибудь тебя повез. А «Харьков», он, конечно, не того класса, он просто-напросто гроб. Однако он гроб с колесами. И он тебе предан, как собака!
— Ну и слава богу! На кой нам в лесу-то понадобилась эта собака? Дичь, что ли, вынюхивать?
— Пригодится-пригодится, — сказал Сева скороговоркой. — Что ты какой любопытный?.. — помолчал и добавил: — А может, и не пригодится…
Они поднялись на горочку, прошли мимо сосен. Все маршруты на Севкиной даче начинались у этих сосен.
— Красивые, да? — сказал Сева. — Написал я про них, и еще хочется. — Велосипед послушно прыгал по скрюченным, каменным сосновым корням. — Тихо-тихо ты, — сказал Сева. Он вел велосипед за руль. На багажнике вздрагивал полиэтиленовый пакет с картошкой.
Рассказать ему, что ли, подумал Потапов. Не стоит. Он их и так любит, сосны свои… Странно. Ведь что прошло времени с тех пор? Ерунда! Но Севка не умер, спасся, и все будто забылось, будто и не было ничего… Это нельзя вспоминать. Потапов посмотрел на сосны. Они стояли неподвижно в закате, спокойно — огромные весла в синеве. Словно бы они ничего не знали, слово бы Потапов был им совсем не знаком.
Часть пути они прошли по потаповской пятнадцатикилометровой трассе. Потом Сева свернул с просеки в лес, пошел меж деревьями. Рядом велосипед тихо побрякивал звонком.
Лес этот был еловый, старый, сырой, с холодным и чистым дыханием. Лишь совсем недавно здесь растаял последний снег, ушел в рыжий и темно-коричневый ковер опавших игл.
После светлой просеки под еловою крышей казалось почти темно. Потапов и Сева шли молча, каждый по-своему прислушиваясь к тишине, в которой лишь дятел выстреливал короткими и звонкими очередями — д-ррр, д-ррр, и снова тишина на несколько долгих лесных минут.
Сева остановился. Прислонил велосипед к черному стволу. Запрокинув голову, стал смотреть вверх. И Потапов сделал то же. Он подумал о том, какие это высокие и удивительные строения — деревья. Как они упорно тянутся кверху, вместо того чтобы спокойно жить у земли.
И еще он понял тайну темноты этого леса. Когда смотришь на еловые стволы сбоку, как обычно смотрит человек, идущий по лесу, они представляются тебе прямыми, словно струны. Ну да, словно струны, натянутые между землею и небом. Но стоит посмотреть вот так — вертикально снизу вверх, — и становится заметно, что где-то во второй половине своего высокого роста каждое дерево отклоняется влево, вправо, чуть вперед или немного назад. Каждое находит свою территорию… как бы свою плантацию света. И между ними остаются лишь узкие щели, трещины, сквозь которые и пробивается свет.
Потапов медленно пошел вперед с запрокинутой головой. И везде видел все то же. И никак не мог насытиться этим своим открытием. Только редкие, только некоторые деревья стояли совершенно прямо. С одного из таких, с высокой ветки, будто подстреленная взглядом Потапова, слетела большая серо-угольная ворона. Помчалась, легко лавируя по трещинам света меж крон, со свистом ударяя крыльями воздух, с карканьем.
— Са-ша! — тихо крикнул Севка. — Эй! Ты куда?
Эхо разнеслось по весеннему лесу, словно по пустым комнатам. Потапов обернулся. Отчего-то ему не хотелось говорить о своем открытии, а вернее, было неловко… Оттого что это не мое, не мое состояние, а Севкино.
Но слава богу, Сева и не требовал никаких объяснений. Он лишь смотрел на Потапова и улыбался.
— Знаешь, что она мне однажды сказала?
Потапов чуть иронически пожал плечами: мол, откуда же я это могу знать?
— А ты не спрашивай, ты слушай. Не имей такой привычки — откликаться на риторические вопросы. Она мне однажды сказала… вот, примерно на этом самом месте. Тебе, Сева, сказала она, очень идет лес.
