Алукерий расхаживает туда-сюда и жуёт.
— Ту дурачок или как? Я должен исполнять любой каприз Госпожи. Даже предубеждать её капризы. Я. Ей. Служу. Ты обещал мне более завидное место, а я сказал, что ты будешь гнить в темнице. Ну и кто из нас был прав?
Анду хочется есть, и голод, что растёт всё стремительнее с появлением здесь жующего Алукерия, мучает хуже пыток.
— Пошёл прочь, — роняет он тихо и отворачивается от него к стене. — Чтобы... чтобы Ира сказала, узнай она об этом?
— А я думал поделиться с тобой!
Алукерий обгладывает кость и швыряет ею в Анда.
— К Изиде, кстати, свататься приехали, слыхал? Крыски тебе, небось, не докладывают?
— Что? — подрывается он, ненавидя себя за то, что при этом и правда жалеет о еде. Будто бы Алукерий действительно мог накормить его!
— Ирасуил пожаловал! С дарами, золото там, рабы, яства... Изида у него ещё его ведьму потребовала — он ей отдал. Ты знаешь, его земли намного ценнее твоих, тем более что твои уже в её руках. Завтра они будут танцевать вместе на празднике, а такое сам знаешь, чем заканчивается.
Алукерий подмигивает ему.
Анд бледнеет, хотя казалось бы, куда сильнее? Сжимает кулаки и бросается на Алукерия.
— Не может этого быть!
Но цепь коротка, и он падает, разбивая колено о камни.
— Врёшь... Изида не станет...
Алукерию, глядя на это, становится хорошо.
— Какого это, Анд? Умирать тут, как паршивая рыжая псина, зная, что любовь всей твоей жизни будет танцевать другой? И что после этой бессмысленной смерти твоя душа будет принадлежать мне? Изиде он понравился, по ней всё видно было.
Но Анд, теряя силы, молчит.
Однако в молчании этом звучит упрямство и гнев.
Шок проходит быстро. Когда Ирочка только открыла глаза в своей комнате, душа будто бы не до конца поняла, что вернулась в родной мир — фоном для мыслей были чужие леса с то и дело мелькающими рыжими хвостами, причудливые волосы местных, отголоски легенд, зелень демонских глаз... А старая светлая спальня, брат, и даже Кирилл Михайлович — всё это было слишком похоже на сон.
И не понять, может быть, она всё ещё в том дне, когда поздно легла из-за работы на дому, ей приснился сюжет для нового романа — какой-то странный мир с колоритными мужчинами, причудливыми именами и первобытной жестокостью, а затем сон сменился на более приземлённые фантазии — Кирилла Михайловича в её постели.
Она до сих пор допускает мысль, что всё происходящее с ней несколько недель, было иллюзией.
Но уже не думает об этом. Образ Алукерия потихоньку стирается, она чувствует, как Эзенгард вытекает из неё по капле. И это страшно. Страшно забыть всё. Но и помнить тоже.
Хотя она собиралась помнить.
— Обещала, — бросает Ира сама себе.
Она в квартире одна. Артёма уже отпустила с деньгами. С тоскливым чувством. Но главное, чтобы ему было хорошо.
Просто... она так переживала за брата, и он был едва ли не главной причиной, почему она отрезала для себя возможность остаться. Почему даже ни разу не сказала прямо, что хотела этого.
Но для Артёма всё будто бы было в порядке. Он ничего не делал с тем, что Изида тут её жизнь наизнанку выворачивала. Ничего. Зато нашёл себе кого-то. Ира рада, правда, рада. Но младшего брата впечатляет больше Маринка, чем новость, что Ирочка вернулась ИЗ ДРУГОГО МИРА. Ничего, может быть, так только кажется на первый взгляд. А если и нет — он ей ничего не должен.
Пусть Ирочка и воспитывала его, когда мать умерла. Пусть платила за его учёбу, пусть познакомила его с Кирой, пусть без лишних слов взяла под крыло, когда с ним развелись.
— Пороть его надо было больше... — в ней всё ещё говорит Изида.
Ира слабо усмехается, глядя на себя в зеркало. Странно, она не стала идеальной, такой какой себя представляла — чтобы можно было сразу вляпать на обложку Плейбой. Нет, она всё ещё толстуха. Но собственное отражение миловидной на лицо голубоглазой блондинки ей нравится куда больше, чем словно бы вырезанная изо льда Изида.
Ей хорошо в этом теле. Сейчас хорошо.
Но хорошо ли на своём месте?
Ира всхлипывает, чувствует позыв себя утешить, идёт на кухню и берёт... скалку.
А затем возвращается и долбит со всей силой, не сдерживая крика, все зеркала и стёкла на старом серванте.
— Сама виновата... — всхлипывает. — Не нужно было душить его своей заботой, пытаться опекать, нужно было думать о себе!
Она валится на ковёр, трёт глаза, отбрасывает скалку, задев что-то керамическое на полках.
Видимо, она себе всё это придумала — что, хоть и у неё самой жизнь не очень, она хороший человек, помогает брату, помогает подружкам, читательницам, начальству.
Но вот только им всем прекрасно и без неё. А кому-то с хамоватой её версией, плюющей на всё, даже лучше!
Ира злится, что ей не свойственно. И злиться оказывается приятнее, чем страдать.
Её отвлекает звонок в дверь, она поднимается, пытается утереть слёзы ладонью и спрашивает:
— Кто там?
— Участковый!
Он, похожий на большого нахохленного грача, стоит с папкой в руках и телефоном у уха, который придерживает плечом. Хмурый и раскрасневшийся из-за мороза.
