Она, удивленная его необычным поведением, не могла вымолвить ни слова. Юра усадил ее на кухонный стол и резко раздвинул ее ноги. Она откинулась назад, наблюдая за ним. Он расстегнул джинсы и привлек ее к себе. Еще никогда у них не было такого секса, молчаливого, подавляющего, мстительного. Настя чувствовала, что все приятные ощущения, которые обычно приносила ей близость с Образцовым, покидают ее. Судя по всему, его это нисколько не заботило в данный момент. Она смотрела на него, и в каждом движении видела, как он вымещает свою обиду и злость. Она не могла отделаться от мысли, что ее любимый хочет сделать ей больно, точно так же, как она поступила с ним. «Так, возможно, лучше, чем скандалить, говорить друг другу обидные слова, бить тарелки, – уговаривала себя Настя, уступая силе мужчины. – Не надо было просить его заехать за мной. Петухова была права.
Кстати, интересно, куда же она пропала со своим новым другом? Завтра утром позвоню ей…»
Юрка затих, с последним толчком излив все свою печаль. Настя обвила руками его шею, и тихонько заплакала.
– Прости меня, солнышко, – он целовал ее лицо, шею, снова искал ее губы, – прости, я сам не понимаю, что на меня нашло. Просто я очень люблю тебя, звездочка моя, и мне нестерпимо страшно представить, что ты уйдешь от меня, и я останусь один.
– Ты же знаешь, что я тоже очень люблю тебя, – прошептала она, глотая слезы. – У меня и в мыслях не было изменять тебе, я просто танцевала, а этот поэт, Александр, он пристал ко мне, как банный лист…
Она продолжала всхлипывать, а он обнимал ее, слегка покачивая, как убаюкивают маленьких детей.
– Я бы этому Пушкину как следует врезал, чтобы рифмы из ушей посыпались, – сказал Юра. – Да заведение приличное, позориться не хотелось.
Настя улыбнулась и поцеловала его.
– Юрка, ты у меня лучше всех на свете.
– Вероника, привет, – голос Дымова звучал озабоченно.
«Опять у тебя какие-то проблемы! Ну уж нет, на этот раз я не дам тебе присосаться к себе, маленькая прожорливая пиявка», – подумала Разумовская и сказала:
– Привет, мой хороший. Ты звонишь по поводу нашей встречи? Мы с тобой, кажется, договаривались на сегодня. Олег, извини, но у меня накладки по времени получаются. Важные для меня люди перенесли встречу в последний момент.
«Черт, она, видишь ли, занята», – выругался про себя Дымов. – «Вот почему так всегда? Когда у меня происходит что-то важное, она ускользает. Будто чувствует, зараза, что именно в этот момент она мне просто необходима. И, на тебе, она оставляет меня один на один с моими проблемами. Да уж, в наличии исключительной интуиции ей не откажешь! Но разве не поэтому я ее ценю?»
Дымов проглотил обиду и, как ни в чем не бывало, продолжил:
– Понимаю тебя. У самого тоже сегодня стрелки-разборки, но мы обязательно должны увидеться на этой неделе. Слышишь меня?
Повисла многозначительная пауза, и Вероника сдалась:
– Олег, у тебя что-то случилось?
Она чувствовала, что ему необходимо излить душу, признания буквально выплескивались с каждым его вздохом.
– Да, ничего особенного, – безразлично ответил он.
А в этом месте его монолог прерывать было нельзя. За время их общения Ника знала свою роль со всеми паузами наизусть и старательно разыгрывала партию.
– Представляешь, Настька влюбилась. И, похоже, это серьезно, – на одном дыхании произнес Дымов.
Вот такого поворота Разумовская никак не ожидала. Ее любовника волновали чувства какой-то Настьки, и волновали, судя по всему, не на шутку.
«Еще немного и этот замороченный бизнесмен, серьезный взрослый дядька, начнет читать журнал «Семь дней», «Лиза», «Женские секреты» или заботы или как их там…», – Веронике был смешон такой абсурдный сценарий развития событий».
– Олег, прости мою неосведомленность, но кто такая Настя? – аккуратно поинтересовалась она.
– Настя – дочь моя.
– Твоя дочь? – изумилась Вероника. Она прекрасно знала, что у Дымова нет детей и, разумеется, сразу поняла, что речь идет о дочери его жены. Она вредничала потому, что рассказы Дымова о семейной жизни стали порядком ей надоедать. А олигарх тем временем, обидевшись, молчал.
– Олег, ну что ты паникуешь? – тоном миротворца сказала Вероника. – Она же взрослая. Мне помнится, ей уже двадцать? Если мы говорим о дочери Ольги.
– Скоро будет двадцать, – по-отечески тепло сказал о приемной дочери Дымов.
– Так вот, дорогой мой, я тебе открою одну страшную тайну, – заговорщицки понизив голос, сказала Ника. – Двадцать лет – это не только половозрелый, но даже уже вполне детородный возраст.
– Ну что за глупости, какие дети в двадцать лет?! О чем ты говоришь?…
– Олег, ты же сам себя накручиваешь, – заметила Вероника. – Девочке пора становиться самостоятельной, а ты хочешь, чтобы она постоянно держалась за твои штаны.
– Нет, я совсем этого не хочу, – возразил Дымов. – Настя – достаточно самостоятельный человек. Я уговорил жену, и мы снимаем для Насти отдельную трехкомнатную квартиру в центре города. То есть, снимали до недавнего времени.
