Когда из Рима от Папы пришел положительный ответ, Эдуард просто пел от радости, на него напал столь непривычный для него приступ энергии. Он сократил личные расходы и стал с энтузиазмом посещать заседания Парламента, надеясь, что сможет при случае переманить его на свою сторону. Возмущенные его пренебрежением к делам королевства, с чем, как они полагали, будет покончено после отъезда его фаворита, бароны и прелаты часами сидели в одной из Зал Вестминстерского дворца, торжественно готовя документы, с помощью которых намеревались контролировать частную жизнь своего монарха и заставить его заниматься делами государства с тем же рвением, которое проявлял его отец.
Они готовили указы о том, что он не может отправляться на войну или покидать страну без согласия Парламента, что он должен сократить свои непомерные расходы, а также прекратить делать подношения своим фаворитам из приданого своей супруги или государственной казны, о том, чтобы провести ревизию всех налогов и о том, чтобы от двора были удалены все сторонники гасконца.
Как бы ни было неприятно Эдуарду подписывать иные из этих документов, он пошел на это, только бы Гавестону разрешили вернуться. Как полагала его отчаявшаяся супруга, он подписал бы даже смертный приговор себе, если бы была какая-либо польза Гавестону.
Из-за его уступчивости, общественное мнение стало меняться в его пользу. Эймер де Валенс и несколько более умеренных пэров были готовы поставить благополучие страны выше собственных предрассудков. Молодой Глостер, находившийся в прекрасных отношениях с обеими сторонами, действовал в качестве посредника, так что в конце концов даже Ланкастер и Уорик были вынуждены дать, хотя и с большим нежеланием, свое согласие.
И Пьер Гавестон вернулся домой, покрытый славой, хотя ничуть не более популярный или желанный в этой стране. У него хватило благоразумия не привлекать к себе особого внимания и тихо высадиться в Уэльсе. В Честере он был счастлив встретиться с Эдуардом, выехавшим ему навстречу. Но этот человек уже стал чувствовать некоторую ответственность после того, как ему удалось несколько погасить враждебность недоброжелателей и даже заставить кое-кого из них побаиваться его. Как только они с Маргарет прибыли в Лондон, он узнал, что ему вернули титул герцога Корнуэльского, и он выиграл в глазах народа, вернув все те владения, которые ему в свое время в знак благодарности пожаловал Эдуард.
— Недолго же я пробыл владельцем твоего острова Мэн и Уайт, — весело заметил он Эдуарду.
— И пусть они тебе больше никогда в жизни не понадобятся, — с горячностью произнес его друг-король. — А сейчас, пока никто не пристает ко мне с проклятыми указами и законами, мы можем охотиться всю осень до самого Нового года, а на Рождество устроить великолепный праздник.
В декабре начались ужасные холода, таких морозов не могли припомнить даже старики. Темза от Грейвсенда до Лондона покрылась таким толстым льдом, что горожане, выглядывая из окон своих домов, приходили в полное Изумление, видя на поверхности реки горящие костры. Эдуард повез Изабеллу и ее фрейлин, закутанных в меха по самые глаза, посмотреть, как люди танцуют у горящих костров, а молодые парни-ремесленники играют в футбол среди вмерзших в лед кораблей.
Внешне на поверхности жизнь казалась вполне благополучной и спокойной, даже веселой, однако за весельем и гуляньями таились тревога и страх. Ни по реке, ни по дорогам в город было невозможно доставить продовольствие, голодные крысы уничтожали запасы пищи в складах и амбарах, запасы дров кончались, и их невозможно было пополнить, старые люди умирали, а цены росли. Прежде чем королевский двор отправился, как заметил Гилберт Глостер, «отмечать настоящее деревенское Рождество», в Лэнгли, графство Херфорд, этот славный юноша уговорил Эдуарда отменить введенный Парламентом налог на то, чтобы весной организовать поход против мародерствующих шотландцев, шаг этот был поддержан в то время голодающими южанами, однако гораздо менее популярным он оказался среди жителей северной части страны, чьи дома вдоль границы с Шотландией постоянно подвергались набегам и разграблению.
В Лэнгли празднество было устроено с размахом необыкновенным. Даже во Франции Изабелле не приходилось с таким удовольствием встречать Рождество и веселиться в двенадцатую ночь. Эдуард Плантагенет и Пьер Гавестон одни могли заставить подняться из могил и пуститься в пляс целое кладбище.
После всех этих тревожных месяцев Эдуард был счастлив. У него была какая-то поразительная способность быть по-детски счастливым в какой-то изолированный промежуток времени, где не было места ни сожалениям о прошлом, ни тревогам о будущем. Там были Изабелла и его мачеха, Гилберт и Маргарет Клер, и он был очень рад, что близкие ему люди были рядом. Но самым главным было то, что ему вернули его любимого друга.
