- Обратите внимание вон на дерево, - указал Сталин рукою на открытый, продуваемый ветрами пригорок. Жуков поглядел на потемневший от времени, с иззубренной корою вяз. - Я не первый год наблюдаю это дерево. В прошлом году совсем мало дало листвы, умирает от старости, но поразительно цепко держится за землю, хотя и бьют по нему ветры и снежные бураны. Умирая, дерево не падает... - Сталин раздумчиво погладил усы, потом заговорил, припоминая годы подполья, аресты, ссылки, неоднократные побеги: - Нас, большевиков, и прежде всего Ленина, как вождя революции, держали под надзором, томили в казематах, заставляли голодать, ссылали - все перетерпели, все выдержали на своих плечах... Мы завоевали власть, и кое-кому думалось, что можно почить на лаврах... Ничего подобного! Власть надо было удержать и защитить от нападений империалистов и внутренней контрреволюции. - Сказав это, Сталин угрюмо поглядел в темноту мартовского бора. Жуков держался на полшага сзади и, поглядывая на Сталина, видел, как его лицо, покрытое вмятинками оспы, сейчас каждым мускулом, каждой морщинкой напоминало иссеченную ветрами и непогодами кору дерева, и сам взгляд его холодновато-суровых глаз с надвинутыми на них черными бровями тоже казался жестким.
Хрупко вминая сапогами мерзлую гальку, Сталин заговорил снова:
- История учит, что скрытый враг опаснее явного. Самый коварный и страшный тот, кто размахивает красным флагом, а сам скрыто выступает против. И стоит ослабить бдительность, или, как говорят в народе, отпустить вожжи, как эти враги в нужный момент нанесут удар исподтишка. Говорил он негромко, а Жукову казалось, что каждое слово будто вбивает гвоздями. Сталин хмурился, лицо его потемнело. Он пнул носком сапога попавшийся под ноги камень, добавил жестким голосом: - Прогляди мы, не вырви с корнем оппортунистов и контру всех мастей - трудно сказать, что бы могло произойти. Во всяком случае, вопрос стоял ребром: либо утвердится ленинизм как мировое великое учение, утвердится власть народная, либо партию, нашу революционную партию растворят изнутри, подомнут...
Жуков, не привыкший в жизни лавировать, по натуре прямой, не счел нужным отмалчиваться и сейчас.
- Товарищ Сталин, мы накануне завершения тяжелой войны... И возможно, сейчас не время ворошить в памяти прошлое, но я не могу умолчать и считаю, что по отношению к некоторым допускался перегиб...
- Кто эти некоторые? - спросил Сталин нервно, поглядев на Жукова как будто с неприязнью.
- Хотя бы Рокоссовский. Относительно его невиновности я лично писал наркому обороны... Комбриг Шмелев...
- Шмелев?.. - нехотя спросил Сталин и смолк.
- Питерский, из народа. Перед войной был посажен, а сейчас командует армией, генерал. Достойный похвалы, умный, волевой...
Для Сталина сейчас был неприятен этот разговор. И, шагая по мокрой дорожке, он обдумывал, что ответить маршалу.
- Товарищ Жуков, когда большое и сложное создаешь, обязательно ошибки будут. Без этого нельзя. Тем более за всем уследить невозможно. Но наши действия в основе своей оправданы. Время все расставит по своим местам.
Ответ был не совсем убедительный, и Сталин, понимая это, хотел добавить что-то, но не добавил, не вернулся к прежней мысли.
Они прошлись до дальнего и затемненного угла парка, и, делая поворот обратно, к даче, Сталин вернулся к разговору, с чего начал:
- Природа отводит недолгую жизнь человеку, и все равно он должен всего себя отдать борьбе. - Сказав, Сталин помолчал, тень не то суровости, не то печали легла на его лицо. - Жаль сына Якова, долгое время склоняли его к измене фашисты... Чтобы он, Яков Джугашвили, выступил против большевиков, против Сталина, отца? Никогда! Я знаю Якова и верю... Сталин не мог далее выговорить, будто поперхнулся.
Шли дальше в глубокой задумчивости.
Вдруг маршал Жуков обнадеживающе посмотрел на Сталина и намекнул, что надо бы предпринять агентурную вылазку и вырвать Якова из лап гестапо, а может, и ради этого двинуть скорее фронт на Берлин.
- Ради спасения сына Сталина фронт скорее двигать не нужно, - ответил Верховный. - Недавно через одну нейтральную страну правители фашистской Германии обратились к нам с предложением обменять Якова на Паулюса...
В этот момент на дорожку, почти у самых ног идущих, сел скворец. Растрепанный, с серыми крапинками на спине, он деловито начал что-то искать темными бусинками глаз.
Сталин, а вслед за ним и Жуков остановились, пережидая. Иосиф Виссарионович невольно улыбнулся. Жуков подивился, что Сталин прервал даже мысль о собственном сыне. Скворец захватил в клюв сухую веточку и взлетел.
- Гнездо создает... Все стремится к потомству... - каким-то приглушенным, тоскующим голосом проговорил Сталин, быть может именно в эту минуту особенно остро переживая свое давнее одиночество. - Но что я мог ответить нейтралам? Что? - вернулся он неожиданно к прерванной мысли.
- Вероятно, надо было согласиться. Ради исключения, сын ведь... добавил Георгий Константинович, который души не чаял в своих дочках и понимал, какое горе испытывает отец, когда теряет ребенка.
