За последние полтора года я старался не вспоминать о своем прошлом, но вычеркнуть его из памяти совсем не в моих силах. Я — тот, кем являюсь, а не тот, кем хотел казаться все это время. Рожденный ползать летать не может — так, кажется, звучит старая мудрость. Я рожден воином — им мне и суждено быть. Я не в силах изменить свою природу. И потом, ведь я любил свою прошлую жизнь. По-своему, но любил. Мне нравилось жить, как на вулкане, когда тебя в любой момент могут сорвать с места, чтобы куда-то бежал, кого-то спасал, рисковал головой. Вообще, когда я начал общаться с нормальными людьми, жизнь которых протекала тихо и размеренно, был крайне удивлен. В большинстве своем, они представляли собой воплощение трусости, хитрости, корыстолюбия и прочих черт, которых в моем прошлом даже близко не было. Во всяком случае, среди моих соратников. Те, кто были со мной, никогда бы не пошли на подставу и предательство, чтобы добиться понравившейся девушки. Вот, спрашивается, если в любви появляется соперник, почему бы, как полагается, не вызвать его на честный поединок? Нет, эти трусы предпочитают делать гадости исподтишка, словно мелкие шавки, кусая, а потом закапываясь обратно в конуру. Деньги, власть — как же мелочны люди! Что ж, наверное, пора признаться самому себе: мне больше нравилось жить, ежедневно рискуя головой и быть рядом с порядочными людьми. А за эти полтора года я чуть не умер от скуки. Ну, не мой это стиль жизни! Мое — это постоянные погони, опасности, стрельба, сражения, поединки, кровь и риск. Сейчас моя рука вновь ощущает знакомую тяжесть ножа, и это приятно. Как будто приветствуешь старого друга. Не скрою, мне и музыка всегда нравилась. Я занимался ею с детства, но лишь на уровне хобби. Моя жизнь — это бои, сражения и вечная борьба со злом.
Обследовав остров, мы пришли к выводу, что он необитаем, а, поднявшись на вулкан, увидели, что тот давно спит. Один из шалунов-близнецов чуть не свалился в жерло, но я успел-таки поймать его за шиворот. Когда мы возвращались к кораблю, я невольно остановился и прислушался, потому что среди прочих различил голос Виолетты. Странно. Она почти весь день молчала. Не сумев удержаться от соблазна, я жестом велел близнецам отправляться к товарищам, а сам отошел по направлению знакомого голоса. Виолетта говорила с Эрнесто. Причем, разговор шел обо мне. Девушка заканчивала явно длинную тираду фразой:
— … поэтому я хочу знать, кто вы все, откуда знаете Федерико и почему считаете его погибшим?!
— Послушай, — устало вздохнул Эрнесто, — он сам тебе все расскажет, когда придет время.
— Оно никогда не придет. Я уже не один раз спрашивала Федерико о его прошлом, а он только говорил, что мне лучше не знать. Я устала от этого!
— Боюсь, ты нашла плохого информатора. Я могу рассказать далеко не все. Мой друг, конечно, мог подолгу быть с нами, но часто уходил, и никто не знает, зачем.
— Ну, так расскажи то, что можешь!
— А что ты сама знаешь о Федерико?
— Совсем немного. Можно сказать, только имя. Большего он не позволил мне узнать. Хотя обо мне знает почти все.
— Как это на него похоже! Я дружу с ним уже довольно давно. Он мне как брат. Но при этом я не знаю ничего из того, что с ним было до нашего знакомства или что с ним происходит, пока рядом нет нас. Знаю только, что он отличный друг и превосходный боец. Да и вообще, мне и по сей день не удалось найти то, с чем бы он не справился.
— У всех есть слабости.
— Верно. Не лишен их и наш Федерико. Вот только его слабости — это вовсе не навыки и не черты характера, а люди, а люди, ради которых он бросится в адское пламя. Конечно, он не рассказывал тебе о своей сестре?
— У него есть сестра?
— Была. И я догадываюсь, что именно поэтому он исчез полтора года назад.
— А что случилось?
— Ее убили. Федерико сражался за нее до последнего. Да и мы все были готовы отдать за Бьянку жизнь. Но и этого оказалось недостаточно. На наших глазах ей перерезали горло. И мы ничего не могли сделать. Ничего. Нас удерживало несколько сотен парней, вооруженных до зубов. И они были профессионалами, положив, к тому времени, многих из нас. Когда их главарь схватил Бьянку, Федерико рванул туда, но опоздал. На него набросилась целая толпа головорезов, и тогда…
— Кошмар! Сколько ей тогда было?
— Одиннадцать.
Я стоял и мысленно костерил болтливого друга, на чем свет стоит. Будучи неглупым парнем, он владел испанским в совершенстве, поэтому говорил, не задумываясь. Но я, напротив, считал, что лучше бы он десять раз подумал прежде, чем рассказывать о том кошмаре уже без того испуганной девушке. Имя сестры, вкупе с рассказом о ее смерти, причинило мне сильную боль. Да, это и было той таинственной частью прошлого, о которой я ни за что не хотел вспоминать. Потому что, думая о последних секундах своей сестры, не могу избавиться от непрошенной мысли: «не уберег». Я сражался за свою малышку отчаянно, до последнего. И все было зря…
