После этого на острове долго царил оживленный гул, как будто туда слетелась стая пчел. Все ребята негромко переговаривались между собой, но какие-то определенные голоса в общем шуме выделить было сложно. Одно я чувствовал совершенно ясно: все бывшие соратники безмерно рады моему возвращению. Радовало и то, что ни один из ребят не выказал желания уйти с корабля, как это сделал я. Никто не завидовал моей свободе. А, хотя, чему завидовать? Да, я не обязан все время сидеть на судне и периодически рисковать головой. Но что с того? Что отличает меня от тех же близнецов, к примеру? Да ничего. Важно ведь не то, принадлежишь ты к команде Эрнесто формально или являешься лишь ее другом. Важно то, куда рвется твое сердце. А мое, как было, так и осталось здесь, среди верных друзей.
Нет, конечно, полноправной хозяйкой этого самого сердца еще год назад стала удивительная, волнующая и прекрасная Виолетта Кастильо. И ради нее я готов снова оставить корабль. Но беда в том, что постоянные поединки, драки и жизнь, как на вулкане, заложены у меня генетически. То, что я так рьяно рвусь на корабль Эрнесто, является отчасти зовом крови — чувством не менее сильным, чем зов сердца. И все же я готов противиться этому самому зову, стоит Виолетте только попросить. Но я не мог не признать, что скучал по своим друзьям, по этой сплоченной команде, по Эрнесто и Габриэлле. Все здесь было привычным, родным и милым сердцу. Да и нравилось мне сражаться. Я не любил убивать, но любил драться за правое дело. За то, во что верил.
А музыка? Что музыка? Бесспорно, я любил ее с раннего детства, и свободное время уделял именно ей. Но все это было лишь фоном. Музыка никогда не заменит всех этих сражений, вооруженных столкновений. Никогда гриф гитары в руке не заменит знакомой прохлады ножа. Никогда ни одна мелодия не заменит звуков битвы — разгоряченного дыхания, воинственных возгласов, звона ножей. И никогда ликование после удачного выступления не заменит сладкого послевкусия победы. Особенно, если эта самая победа обошлась без жертв. Можно быть воином и иногда выделять время для музыки. Но чтобы музыкант на уровне хобби занимался боями — это ненормально. Да и музыка для меня всегда была вторичной средой. Тем не менее, я готов стать тем, кем захочет меня видеть Виолетта. Если придется сражаться за нее, сражусь. Если придется петь для нее, спою. Она захочет видеть рядом с собой сильного воина, который не даст ее в обиду, — я буду таким. Она захочет, чтобы с ней был ранимый чувствительный музыкант — я буду им. Почту за честь измениться ради нее. Пойду за ней куда угодно — хоть в Ад. Брошу к ее ногам весь мир…
Наконец, когда голоса начали затихать, Эрнесто дал команду отбоя. И сейчас же лагерь наполнился знакомой суетой. Пока повара уносили кастрюлю и мыли посуду, повседневные работники разматывали спальные мешки. А мы с близнецами тем временем повели девочек к озеру, которое обнаружили во время осмотра острова. Нам ведь нужно было привести себя в порядок. Пока Виолетта с Габриэллой плескались в прохладной воде, мы с близнецами тактично отвернулись, а потом проводили их обратно к лагерю. Затем, пошло основное звено и Эрнесто, которые уже разложили спальники. После них — повара, которые тоже закончили возиться с посудой. Последними отправились на водные процедуры мы с близнецами.
— Ох, как я сегодня устал! — пожаловался один из братьев, когда мы, раздевшись, заходили в воду.
— И не говори, — поддержал его второй. — Работа, разведка, да еще и этот веселенький в кавычках разговор…
— Эй, вы же сами рвались узнать, как мне удалось вернуться с того света! — пошутил я.
— Не смешно, — возразил тот, что стоял ближе. — Видел бы ты, что с нами все это время было!
— Вот именно, — подхватил его близнец. — Эрнесто несколько недель ходил потрясенный, да и после почти не улыбался. А уж Габриэлла…
— Да ни один член команды не сумел сдержать слез! — продолжил первый. — Даже самые, казалось бы, черствые тихонько плакали по углам!
Это он про одного конкретного члена команды, пятнадцатилетнего Женаро, понял я. Самый молчаливый из нас. Впрочем, оно и понятно. Мать бросила своего грудного сына на крыльце монастыря, где к нему относились, как к рабу и лишнему рту. Женаро продержался там до восьми лет, а потом просто взял — и ушел. Он жил на улице, лазал по помойкам, спал в картонных коробках или, вообще, на голой земле. Потом связался с шайкой местных карманников и несколько лет жил с ними. А однажды мы пополняли запасы в том городке, где Женаро, собственно, жил и увидели, как какой-то мальчишка вытаскивает кошелек у пожилой дамы. Он немедленно был нами пойман, допрошен, а затем, принят на корабль. И ему здесь определенно нравилось больше, чем где-либо. Но сам Женаро никогда об этом не говорил, держался чуть в стороне от остальных и редко улыбался. Впрочем, это и неудивительно после того, что паренек пережил в детстве.
— Ой, прекратите! — отмахнулся я. — Вы ведь знаете историю Женаро. Да и со мной он всегда был в хороших отношениях.
