Растерянно щурясь, Нил завертел головой, но свет в узком зальчике был тусклым, и он не сразу разобрал, что за женщина машет ему рукой с дальнего столика, а, разобрав, обрадовался несказанно.
– Катя! Как ты здесь оказалась?
– На работе путевки в Новгород были. В "Детинец" поужинать зашла. А тебя каким ветром? Да ты садись...
И интерьер, и меню, и публика здесь были попроще, чем наверху. На тарелке перед Катей лежали три бутерброда – один с килькой и яйцом, два с докторской колбасой, – рядом стоял стеклянный кувшин с чем-то темным и пенным.
– Пиво? – поинтересовался Нил, присаживаясь.
– Круче. Медовуха. Попробуй, зашибенная вещь.
– А вот зашибать мне сегодня не хочется. И так башка болит.
– Как раз и пройдет. Ты не бойся, она мяконькая, почти квас.
Не слушая его возражений, Катя направилась к стойке и вернулась оттуда с чистым стаканом для Нила. Честно говоря, возражал он не сильно. Катя была частицей того мира, в котором ему было хорошо, весело, уютно: Мира Линды. Тревожная тоска отступила, и теперь можно было слегка расслабиться не опасаясь за последствия.
– Вкусно, – сказал он, осушив первый стакан. – Мы же с самой весны не виделись. Куда вы запропали?
– Соскучился? Сами вы запропали. После свадьбы к нам вообще не заглядывали, будто дорожку забыли. А потом пошли дела всякие, командировки. Ты же знаешь Ринго, он всегда найдет занятие... Лучше расскажи, как вы с Линдой лето провели.
И он начал рассказывать. Сначала сдержанно, больше отвечая на Катины вопросы, потом все обстоятельнее, откровеннее. Катя несколько раз поднималась, приносила новые кувшины, разливала, чокалась с ним, смеялась своим неподражаемым смехом, на который невольно оборачивались едва ли не все посетители. А Нил этого уже не замечал...
Первое, что он ощутил, еще не разлепив глаз, – трусы. Сползшие на колени, совершенно мокрые трусы.
– Это что же, это я же... – пролепетал он, чувствуя при этом, что пересохли и потрескались губы, а вместо языка во рту – кусок разогретого наждака.
На всякий случай он пощупал голову. И не совсем напрасно – волосы оказались не суше трусов, стало быть, не осрамился, а всего-то искупался где-то, а вытереться забыл. Интересно, кстати, что еще забыл? А вот все забыл! Между встречей с Катей и мокрым пробуждением у себя в номере (а номер точно его – голубые занавески, на стене "Жнецы" кисти Венецианова) зияет черный провал. Как наркоз...
– Который, однако, час? – вслух произнес он, радуясь членораздельности собственной речи. – Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?
Не дослушав себя, Нил рывком поднялся и даже сделал два четких шага.
– Тысячелетье не из лучших, а времени десятый час... Гляди-ка, тоже почти стихи получились. Здравствуй, Нил.
– При... Я сейчас!
Нил едва успел добежать до туалета. Вышел он оттуда не скоро, но с приятной улыбкой на зеленоватом лице.
– Извини, я вчера...
– Знаю. Медовуха коварна, как сердце женщины. А пиво, как верный друг, никогда не подведет и никогда не обманет.
Стол был уставлен бутылками пива. Их было не меньше десяти. И две немаленьких воблины.
– Садись, – сказал Ринго. – Будем тебя лечить...
– Эт-то я тебе только как др-ругу... Я гор-ржусь, что у меня есть такой друг, как ты, – втолковывал Нил полчаса спустя. – Ты ведь мне др-руг? Я тебя уважаю, я тебе как другу говорю...
– Ты лучше мне вот что как другу скажи – как оно с Катькой, хорошо было?
– Хорошо... То есть, в каком смысле?
– В самом прямом. Хорошо ее иметь?
– Иметь? Хорошо, наверное, я не знаю... Ринго хмыкнул и произнес устало:
– У тебя вся шея в засосах. Твоя подушка перемазана ее помадой, в ванной на твоей расческе ее крашеные волосы. Но главное – запах. У каждой женщины свой интимный запах... Ты не знал?
Нил закрыл глаза, надавил на них пальцами. В ослепительных оранжевых кругах, как в фотографических вспышках, осветилась картинка: обнаженная Катя в пластикатовой шапочке стоит под душем, его руки касаются ее плеча. Она оборачивается, проводит губкой по его лицу, легонько отталкивает его. "Нилка, отдзынь! Иди спать! Я опаздываю. Повеселились – и будет..."
Повеселились – и будет.
Нил сполз со стула на колени, уткнулся лицом в желтый утепленный линолеум.
– Ринго, я... Бес попутал, понимаешь. Я ничего не соображал...
– Ты сам встанешь, или помочь?
– Прости, если можешь, я подлец, мерзавец... Ринго расхохотался. Это было так неожиданно, что Нил оторвал лицо от пола, перекатился на бок и ошалело уставился на Ринго.
– Тебя бы сейчас сфотографировать – и на обложку "Крокодила"... Нарочно не придумаешь, или из жизни чайников... Поднимайся, попей пивка, расслабься.
– Ты... – недоверчиво начал Нил. – Так ты не сердишься, не обижаешься?
