Он бросает грозный взгляд на Меттерниха, но князя не собьешь. Для него я боевой конь, бросаемый в гущу сражения. Я была рождена для исполнения этого долга, и вот я его исполняю. И какое имеет значение, что я люблю другого или что Наполеон годится мне в отцы? Главное — сохранить империю Габсбургов!
— Этот медальон император прислал вам из Парижа, — поясняет Меттерних. — Советую вам, когда Бонапарт о нем спросит, сказать, что портрет не отражает его лучших сторон.
У меня округляются глаза.
— А это правда?
— Конечно, нет.
— Тогда почему я должна так сказать?
— Потому что у него болезненное самолюбие, — вставляет Мария.
Я смотрю на отца и на Меттерниха и понимаю, что возражать ей никто не собирается.
— Наполеон что, ребенок?
— Он император, недавно обретший престол, — устало произносит отец. — Старые короны так полировать не приходится.
— Но это также означает, что вас будут ублажать мехами и драгоценностями так, как ни одну другую императрицу в Европе, — добавляет Меттерних. Тот факт, что он считает это заманчивым, лишний раз доказывает, что за все девятнадцать лет он меня так и не изучил.
— Он, случаем, не рисует?
Меттерних хмурится.
— Ваше высочество, он же император!
— Ну, он хотя бы способен понимать искусство? — спрашиваю я.
Меттерних ерзает, и я замечаю, что он начинает раздражаться. Как жаль, что я не могу быть пустоголовой девчонкой, думающей только о нарядах!
— Я не могу ответить на эти вопросы, — учтиво произносит он. — Но император прекрасно подготовился к свадьбе и не поскупился ни на какие расходы. Для остановки в Компьене вам приготовлены новые покои…
— Я что, буду в том самом городе, где король Людовик впервые приветствовал Марию-Антуанетту?
Мне об этом никто не говорил, и сейчас даже Мария отводит глаза.
— Надеюсь, вы не суеверны и не слишком романтичны, — сухо отвечает Меттерних.
Я смотрю на него в упор, пытаясь понять, не шутка ли это, но он — министр иностранных дел у моего отца, дипломат до мозга костей. Остаток пути я провожу в молчании и только слушаю его рассказ о повседневном распорядке Наполеона. Встает он в шесть часов, в семь выпивает чашку апельсиновой воды. К восьми он уже прочел всю корреспонденцию, а слуга закончил наливать ему ванну. К девяти он одет и находится в кабинете, где никто не смеет тревожить его до полудня.
— А чем он там занимается? — интересуется Мария.
Меттерних бросает взгляд на отца.
— Тем же, чем ваш супруг, ваше величество.
Ответ вызывает у меня иронический смех, уж больно сомнительное сравнение. Мой отец никогда не запирался в своих покоях, чтобы строить планы ниспровержения основ западного мира. И никогда не отправлялся на другой континент, имея в виду подавить его народ и разграбить его богатства.
— Он отвечает на письма, — продолжает Меттерних, не обращая внимания на мою несдержанность, — и диктует распоряжения своему секретарю Меневалю.
— Какого рода распоряжения? — спрашивает отец. Я знаю о его интересе к личности этого человека. Сам того не желая, он заинтригован им — простолюдином, в двадцать лет ставшим подполковником, а в тридцать пять водрузившим на себя корону императора Франции.
— Когда для дворца Тюильри требуется новое кресло, то даже его обивку выбирает он сам и решает, куда его ставить. Из своего полевого шатра во время военных действий в Польше он отправил пятнадцать тысяч писем.
— Всего за полгода! — восклицает отец.
— От его внимания ничто не ускользает. Есть и некоторая эксцентричность, о которой ее высочеству, наверное, следует знать, — продолжает Меттерних. Мы с Марией переглядываемся. Но габсбургским женщинам и не такое доводилось видеть. — На своем рабочем столе император держит статуэтки, — поясняет князь. — Их никому нельзя трогать. Они расставлены особым образом. Когда он работает или погружен в свои мысли, бумаги у него разбросаны по всему полу. Они предназначены на выброс, но убирать в кабинете можно только ночью. Кроме того, каждая выходящая в свет книга на итальянском или французском языке немедленно доставляется ему.
— И он их все читает? — удивляется отец.
— Не совсем. — Меттерних меняет позу. — Публицистику и научные труды он оставляет себе. А беллетристику зачастую сжигает.
Меттерних пожимает плечами, будто бы сжигать в камине ненужные книжки — самое обычное дело.
Я откидываюсь на спинку сиденья и прикрываю глаза. Я больше ничего не желаю слушать.
— Но он начитанный человек, — с надеждой в голосе говорит Мария. — То, как он поддерживает беседу…
— Но только не о книгах, — уточняет Меттерних. — О литературе он не говорит ни с кем, кроме одного человека — гаитянского слуги по имени Поль.
Мой отец в ужасе.
— Он что же, держит
— Этот человек — камергер княгини Боргезе.
Меттерних еще распространяется о распорядке дня императора — спартанский обед в полдень, двадцатиминутный ужин в одиннадцать, — но у меня стучит в висках, и я слушаю вполуха.
— И последнее, — добавляет Меттерних, когда кареты выезжают из дворцовых ворот. — В Браунау-на-Инне ее высочество будет встречать младшая сестра императора, неаполитанская королева Каролина.
