— Может, ты еще вернешься. Не вижу в этом ничего невозможного. — В ее голосе слышится отчаяние. Она идет ко мне через комнату. — Может быть, он разрешит тебе нас навещать. — Она берет меня за руку. — Будь с ним подобрее, — советует она. — Пусть думает, что ты влюблена. Когда он возьмет тебя в первый раз… — Я вздрагиваю. — Ты теперь замужняя женщина. Это непременно произойдет. — Да, но я старалась не думать об этом. — Так вот, когда он тебя возьмет, попроси его сделать это еще раз. — Я в недоумении, но она кивает. — Им нравится думать, что они неотразимы. Если будешь ублажать его в постели, он станет ублажать тебя во всем остальном.
Я стараюсь не думать о том, что Мария делает
— И
Я хмурю лоб.
— Ты когда-нибудь видела, чтобы я во что-то играла?
— Непрерывно! В шахматы. Если он предложит партию, тебе следует отказаться. Или поддаться и проиграть.
— Ни за что! — Вот уж чего я никогда не сумею. Но тут я вспоминаю о предостережении Меттерниха и умолкаю.
— Не надо быть такой гордой! — Внезапно я начинаю думать о том, как изменил Марию брак с моим отцом. Заставил измениться. Она кладет голову мне на плечо, я улавливаю запах лаванды в ее волосах. — Ближе тебя у меня никогда друга не было, — шепчет она.
Дальше прощание с двором мы продолжаем вместе. Сначала я иду к своей няне Юдифь, которая растила меня с пеленок. Она гладит меня по волосам и велит не плакать.
— Он был очень добр к евреям. Может, это Божий промысел.
— Надеюсь, — шепотом отвечаю я.
Но что если никакого промысла у Господа нет? Что если Он забыл о Габсбургах-Лотарингских?
Потом я иду навестить своих фрейлин. И наконец, отправляюсь в детскую к братишкам и сестренкам. Здесь царит полное замешательство. В свои восемь лет мой брат Карл вообще не понимает, что такое брак. Когда появляется отец — он пришел пожелать детям доброй ночи, — ему приходится объяснять, что значит быть женатым или замужем.
— Значит, я тоже уеду? — спрашивает братишка.
— Нет, потому что ты мальчик, — говорит отец.
— А Анна уедет? — спрашивает Карл, и теперь Анна совсем безутешна.
Сердце разрывается, глядя на сотрясающие ее рыдания. Я обнимаю сестренку.
— Ш-ш-ш. — Я глажу ее по головке. Волосы у нас с ней одного цвета — золотистые.
— Я не хочу уезжать!
— Ты никуда и не уедешь, — обещаю я.
— Но я хочу, чтобы ты тоже не уезжала!
— Лучше поцелуй сестренку и пожелай спокойной ночи, — встревает отец. — А потом мы с тобой проводим Марию в ее спальню, — предлагает он, чтобы утешить девочку. Анна кивает. И мы вместе идем по дворцу, в последний раз — как одна семья.
— Я хочу, чтобы ты научила меня вальсировать.
Я недоуменно смотрю на брата в военном мундире и ботфортах. Я явно что-то недослышала.
— С каких это пор тебя потянуло на вальс? — спрашиваю я. Это нелепо. Нет, это смехотворно! В свои сорок лет он ни разу не танцевал, даже со мной.
— Думаю, моей жене это понравится, — говорит Наполеон, и я чувствую, как у меня моментально подскакивает температура. Так вот зачем он вызвал меня к себе в кабинет. Не для какой-то великой цели, а чтобы помочь ему произвести впечатление на эту австрийскую девку.
— А вот и нет!
— Как это понимать? — Он встает из-за стола, но меня не испугаешь.
— Я не могу учить тебя танцам. Я не преподаватель.
— Ты танцуешь лучше всех в Париже.
— И это происходит само собой. — Я улыбаюсь. — А как учить других, я понятия не имею.
— Лжешь!
Да. Но он этого не знает.
— Попроси Гортензию, — предлагаю я. Этой дуре что скажут, то она и делает. Недаром она дочь Жозефины.
Он с минуту смотрит на меня, ожидая, что я покраснею или выдам себя еще каким-то образом. Но Тальма не зря говорит, что я рождена для сцены: по моему лицу ничего нельзя прочесть.
— Еще хочу тебе показать вот это, — неожиданно говорит Наполеон. — К ее приезду все должно быть идеально подготовлено, Полина
Я вижу пятнадцать сундуков, о которых Поль рассказывал еще три месяца назад, и понимаю, что брата это действительно беспокоит. Он робеет перед какой-то девятнадцатилетней девчонкой из-за ее родового имени. Как будто забыл, что Господь хранит клан Бонапартов. Достаточно посмотреть, как высоко мы вознеслись! Бог избрал нас для великих свершений, и нет никаких оснований опасаться, что теперь Он нас оставит. Но глаза моего брата полны тревоги, и я жалею, что не в моих силах убедить его, что даже без короны и этого дворца он был бы королем.
— Смотри внимательно! — просит он. — Если мы что-нибудь упустили, Меневаль добудет.
— А список есть? — спрашиваю я. Хоть Наполеон и любит поговорить о равенстве и одинаковой у всех крови, я знаю правду. Он жалеет, что в его жилах не течет королевская кровь.
