Избранница Наполеона полностью

Я наклоняю голову.

— Большая честь с вами познакомиться. — Как он может жить с такой женой, как Каролина?

— Это я должен гордиться таким знакомством, — отвечает Мюрат. На нем белый мундир с золотыми эполетами, и, если я правильно понимаю, ему стоило немалых усилий завить свои черные волосы в длинные, тугие локоны. При австрийском дворе его бы подняли на смех. Но с виду он вполне безобиден.

— А это моя падчерица Гортензия Бонапарт, королева Голландии.

Я опять склоняю голову.

— Ваше величество.

— Я буду при вас статс-дамой, — негромко говорит она, и я с ужасом понимаю, что мой муж приказал собственной падчерице — дочери Жозефины — прислуживать мне.

— О… — только и могу я выдохнуть, и все трое следят за мной, но продолжения не следует. Я не Меттерних и не умею маскировать свою оторопь красивыми словесами. Лесть и ложь даются мне с трудом.

Повисает молчание. Наполеон откашливается.

— Этого мгновения ждала вся Франция! — провозглашает он. — Дня, когда наследник Александра Македонского возьмет в жены габсбургскую принцессу. — Он протягивает руку и отодвигает парчовую занавеску. — Компьенский дворец.

Такого огромного дворца мне еще видеть не доводилось. Он парит над горизонтом подобно гигантской птице со стеклянными крыльями и каменным клювом. Даже под проливным дождем зрелище необыкновенно величественное.

— В Австрии ничего подобного нет, да?

Я смотрю на парящие в небе окна. Мне хочется солгать, но я говорю правду:

— Нет.

— Разумеется, нет. Такое сооружение повергло бы в трепет даже величайших австрийских правителей.

Какое высокомерие! Я бросаю взгляд на Гортензию: интересно, как она отнеслась к такому заявлению, но на ее лице застыла любезная улыбка.

— Это одна из официальных резиденций императора. Две другие — Фонтенбло и Версаль. Вы о них, конечно, наслышаны, — поясняет муж Каролины.

— Да.

Я поворачиваюсь к Наполеону.

— А где его величество бывает чаще всего?

Наполеон расплывается до ушей. Очевидно, что он получает удовольствие, когда к нему так обращаются.

— В Фонтенбло, — отвечает он. — Но большой разницы между тремя дворцами нет, вы скоро в этом убедитесь.

Времени расспрашивать уже нет — наша процессия остановилась в парадном дворе, и Наполеон уже натягивает перчатки.

— Ваша шляпа, — с раздражением замечает он, указывая на мою шляпку. — Она съехала набок.

Я поднимаю руку к меховой опушке шляпы и почти читаю его мысли: Жозефина никогда не вышла бы из экипажа, не проверив свой наряд.

— Давайте я поправлю, — великодушно приходит на помощь Гортензия. Она развязывает тесемки у меня под подбородком и поправляет шляпку. Внезапно у меня начинает колотиться сердце.

— Вся Франция ждет вас, — предупреждает Наполеон. — Король Голландии, княгиня Боргезе… Вы готовы?

Нет. Но паниковать не время. Я сглатываю свой страх и киваю. Дверца экипажа распахивается, и на меня оказывается обращено море лиц, мокрых от дождя, но не замечающих непогоды. Кто-то кричит: «Да здравствует император!» — и вся толпа подхватывает. Наполеон смеется.

— Вашему отцу такого никогда не кричали, да?

Как я ненавижу эту маленькую жабу! Но я улыбаюсь ему, как и положено жене, и держусь по-королевски.

Он берет меня под руку, и двор охватывает ликование. Сотни знатных особ, которые под дождем дожидались этого момента, плотно обступают нас, и все расточают мне свои поздравления.

— Ваше величество! — кричит кто-то. — Ваше величество! — Вперед бросается молодой человек в мехах, это тот же, кто держал над нами зонт.

— Не теперь! — резко обрывает Наполеон. — Где кардинал?

— А разве ваше величество не желает…

— Мое единственное желание, Меневаль, это знать, зарегистрирован ли наш брак официально.

Молодой человек шокирован.

— Да. Но в глазах Господа…

— Господь существует для простолюдинов, месье. Веди нас в мои покои.

Когда мы входим во дворец, Меневаль бросает на меня взгляд, и я точно знаю, что щеки у меня такого же цвета, как его плащ. Я думаю об Адаме и о том, как впервые пригласила его к себе в комнату. Мне было восемнадцать. За год до этого граф развелся с женой, узнав, что, пока он воевал, она наставляла ему рога. После этого он стал каждое утро прогуливаться по территории Шенбрунна. Я встречала его сидящим на холме Глориетта с видом на огромный дворцовый сад в стиле барокко, и мой спаниель Зиги при виде его всякий раз терял голову от радости. Адам потакал псу, кидал ему палку или чесал за ухом — так мы и подружились.

С каждым днем я все больше открывала для себя этого незаурядного человека. Я узнала, что его любимые художники — Франческо Гварди и Томас Гейнсборо, и что себя он считает в первую очередь солдатом, а во вторую — коллекционером. Больше всего он увлекается греческим и римским антиквариатом, на третьем месте идет Ренессанс. Когда я предложила ему прийти ко мне в спальню, мы были знакомы уже год. В тот вечер я отослала своих камеристок, а сама постигала искусство предохранения от беременности.